Искусство и классовая борьба

Оригинальная публикация на сайте marxist.com от 30 июля 2001 г.

Мы публикуем стенограмму речи Алана Вудса о взаимоотношении искусства и классовой борьбы. Речь была произнесена на Марксистской летней школе в Барселоне (Испания) в июле 2001 года.

---

Впервые мы обсуждаем эту тему на международной встрече. И, возможно, нужно объяснить, почему мы вообще ее поднимаем. Некоторые люди считают искусство вопросом второстепенным. Однако искусство на самом деле является одним из основополагающих аспектов человеческого существования — настолько фундаментальным, что некоторые антропологи связывают начало нашего вида именно с возникновением искусства.

Дело в том, что одним из первых надежных признаков возникновения нашего вида — человека разумного современного типа (homo sapiens sapiens) — считается существование искусства, то есть определенного проявления эстетического чувства. Правда, в последнее время эту теорию поставили под сомнение: были найдены артефакты, принадлежащие неандертальцам. Они, несомненно, обнаруживают определенное эстетическое чувство. Но это — не искусство, а лишь зародыш, из которого искусство могло развиться.

Можно утверждать, что подобные элементы существуют и у других видов животных. Например, птичка шалашник строит то, что можно назвать архитектурными сооружениями, которые при этом не являются гнездами. На первый взгляд, они не имеют никакой практической функции, а птицы, которые их строят, украшают эти сооружения необычайно сложными композициями. Они подбирают определенные сочетания цветов, что, можно возразить, указывает на наличие эстетического чувства даже у этих птиц.

Но на самом деле сооружения шалашника не бесполезны — напротив, они весьма практичны. Их строит самец, чтобы привлечь самку; иными словами, они служат спариванию. Подобные явления встречаются по всему животному миру: обычно именно самец «наряжается» в яркую окраску, чтобы привлечь самку, которая в большинстве случаев выглядит значительно скромнее. Но в любом случае между этими явлениями, распространенными среди многих видов, и человеческим искусством есть принципиальная разница. У других видов такая деятельность инстинктивна и генетически обусловлена — в данном случае служит именно цели спаривания.

Искусство как форма общения

Эта активность животных инстинктивна и индивидуальна по самой своей природе, тогда как человеческое искусство имеет совершенно иной характер. Оно не врожденное, а должно быть усвоено, и представляет коллективную деятельность. Искусство является формой человеческого общения, хотя и весьма своеобразной. И возникает оно вместе с человеческой производственной деятельностью — в частности, с производством каменных орудий. Если сравнить самые ранние каменные орудия с орудиями более позднего периода, вы обнаружите необычайное различие. Позднейшие орудия гораздо более законченные, сложные и совершенные, чем те, что можно видеть в ранних образцах. Это продвижение к большему совершенству в форме каменных орудий отражает эволюцию человеческого разума, включая начало определенного эстетического чувства.

Что касается эстетики — то есть чувства прекрасного и безобразного, — об этом было сказано немало мистической чепухи. Что же мы называем красотой? Мы все считаем, что знаем, что прекрасно и что безобразно. Но действительно ли мы это знаем? Если посмотреть на историю и на эстетические ценности различных человеческих обществ, сразу станет очевидно, что не существует общего представления о красоте, применимого ко всем временам и ко всем видам обществ. Человеческое представление о красоте развивалось — в том же смысле, в каком на протяжении многих тысяч поколений развивались мораль и религия.

Здесь необходимо сказать несколько слов об историческом материализме. Он утверждает, что в конечном итоге — и я подчеркиваю - «в конечном итоге» — развитие человеческого общества и культуры имеет материальную основу, которую следует искать в развитии производительных сил. Как оказывается, показать эту связь несколько легче в самых ранних формах общества и труднее в поздних, более сложных обществах.

Эта связь между культурой и экономической основой общества наиболее ясна в самых ранних формах искусства. Возьмем, например, племя масаев в Восточной Африке. Они считали женщину с очень длинной шеей наиболее привлекательной. И чтобы достичь этого эффекта, они действительно вытягивали шеи молодых женщин до необычайной степени, создавая это жирафоподобное впечатление. Для большинства из нас это не кажется особенно привлекательным, но их можно понять. Происхождение этой практики таково: богатство общества масаев исчислялось, с одной стороны, в скоте, а с другой — в меди, которая была очень редкой и потому очень высоко ценилась. Женщина считалась привлекательной, если она носила на теле большое количество медных браслетов — и особенно вокруг шеи. Женщина с длинной шеей могла носить больше этих медных браслетов.

Таково было происхождение этой практики, но с течением длительного периода времени происхождение подобных обычаев забывается. Тем не менее благодаря обычаю и традиции люди начали считать, что длинная шея привлекательна сама по себе. И можно привести множество подобных примеров: например, другие африканские племена выбивают передние зубы. Дело в том, что определенные жвачные животные, которых они разводили, олицетворяли богатство и статус, и они пытались сделать себя похожими на этих животных.

Итак, какой вывод мы делаем? Вывод следующий: представление о красоте не является абсолютным явлением, а развивается исторически и изменяется. Но тут нужно сделать одну оговорку. Существует опасность подойти к этому вопросу механически. Маркс объясняет, что такие вещи, как религия и искусство, нельзя напрямую связывать с развитием производительных сил.

Я хочу привести цитату Маркса: «Что касается областей идеологии, которые парят над материальной основой, то они отрываются от своего истока и приобретают собственную жизнь, самостоятельное существование».

Маркс здесь говорит о религии и философии, но мы могли бы добавить и искусство. И он продолжает: «Они имеют доисторический запас, доисторическое происхождение». Иными словами, они имеют глубокие корни в человеческом сознании, уходящие на сотни тысяч лет назад, если не дальше. «Они обнаруживаются уже существующими и переходят в исторический период».

Иными словами, корни искусства лежат глубоко в нашем коллективном подсознании — если воспользоваться психологическим термином, — они уходят в самые отдаленные периоды истории и доистории, подобно религии.

Теперь посмотрим на первые формы искусства. Первое, что можно заметить: их сохранилось очень мало. Многое было сделано из недолговечных материалов — дерева и кости — или нанесено на человеческую кожу в виде татуировок. От тех времен почти ничего не сохранилось. Впрочем, кое-что все же дошло и до нас: в Сибири, благодаря вечной мерзлоте, сохранилось замороженное тело доисторической женщины с очень сложной татуировкой.

Пещерное искусство

В наши дни, когда мы думаем о доисторическом искусстве, мы прежде всего вспоминаем пещерные росписи — подобные изумительным росписям в районе Дордони во Франции, а также в Альтамире на севере Испании. Эти росписи, несомненно, представляют собой одну из высших точек человеческой культуры и искусства. У них есть определенные особенности, которые довольно сильно отличают их от более позднего искусства. Во-первых, это почти исключительно изображения животных. Там практически нет людей — я бы сказал, людей нет вовсе. Хотя во французских росписях есть одна очень загадочная фигура получеловеческого облика: тело человека, но голова оленя. Ее обычно считают колдуном, своего рода магом.

На рисунках практически нет людей; нет ни цветов, ни растений, а животные, которые изображены, — лишь определенные животные. И то, как эти животные изображены, поистине необычайно. До сих пор они кажутся нам прекрасными спустя десятки тысяч лет. Они прекрасны для нас благодаря их поразительному реализму — изображения естественны, демонстрируют глубокое понимание анатомии — каждая жилка, каждая вена, каждая мышца изображены детально точно.

Но хотя эти чудесные росписи кажутся нам прекрасными, они прекрасны не в том же смысле, в каком они были прекрасны для людей, которые их писали или смотрели на них в то время. Через мгновение я объясню, что имею в виду. Но вернемся к тому, с чего я начал, и к этой мысли, которая бродит у некоторых людей: искусство — дело несущественное, неважное, не для рабочего класса. Так ли это? Что ж, давайте посмотрим.

Попробуйте на мгновение представить мир без искусства, мир без музыки, мир без пения и танцев, мир без поэзии. Представьте себе это — и вы сразу увидите, насколько искусство важно для всех: не только для интеллектуалов, но и для самых широких масс.

Что, безусловно, верно — это то, что в классовом обществе, особенно в современном западном обществе, искусство стало монополией привилегированных классов. Оно в значительной степени недоступно массам, которые живут в самых жалких условиях — не только материально, но и духовно. Капитализм обрекает большинство людей на жизнь в условиях, которые унижают человека и отчуждают его от самого себя. И, к сожалению, верно и то, что мужчины и женщины могут привыкнуть к таким условиям. На самом деле человек может привыкнуть почти ко всему.

Раб может полюбить свои цепи. Люди привыкают к плохим домам, плохой еде, они начинают думать, что им нравится эта плохая еда, плохие телепрограммы, плохая музыка — особенно плохая музыка, — плохие фильмы, плохие газеты. Они начинают верить, что выбрали все это свободно. Философ Лейбниц также однажды сказал, что если бы магнитная стрелка могла думать, она бы поверила, что указывает на север по своей воле. Нас приучили верить в эти и многие другие вещи — а они неверны.

И все это как нельзя лучше устраивает правящий класс. Массам внушают, что их материальная и культурная бедность — это нормально. А правящий класс, конечно же, живет в прекрасных домах, смотрит хорошие спектакли, читает хорошо написанные книги (иногда), ездит в приятные отпуска и ужинает в дорогих ресторанах. Естественно, они верят, что любой суррогат достаточно хорош для масс. Так уж заведено. И достойно сожаления то, что представители рабочего класса — даже самые передовые — пришли к убеждению, что такое положение вещей естественно и даже вполне удовлетворительно.

Обычно я не говорю о своем семейном происхождении, но по этому случаю я это сделаю. Я скажу лишь пару слов о моем деде, который был прекрасным человеком — валлийским сталелитейщиком и коммунистом. Я вырос в его доме в пролетарском районе Суонси. В том доме всегда были книги, включая марксистские книги, такие как «Анти-Дюринг» Энгельса. Там была и классическая музыка, особенно итальянская опера, которую валлийские рабочие, обычно хорошие певцы, очень любили.

Мой дед, который познакомил меня с марксизмом, когда я еще учился в школе, однажды сказал то, что я никогда не забуду. Он сказал: «Для рабочего класса ничто не может быть слишком хорошим». Лично меня приводит в ярость, когда я слышу, как люди, обычно из среднего класса, говорят, что рабочие не интересуются культурой. Вся история показывает, что это ложь, и особенно история революций, о чем я еще скажу.

Но видите ли, это отчуждение — этот огромный разрыв между реальной жизнью и искусством — заставляет многих рабочих относиться к искусству с подозрением. «Мне мне не нравится эта музыка, мне не нравится опера». Они не понимают ее — потому что у них не было возможности с ней познакомиться. Доступ к этому искусству был у них ограничен или его не было вовсе. И все же такой разрыв между искусством и жизнью был не всегда. В раннем обществе искусство было важнейшей частью повседневной жизни каждого мужчины и каждой женщины.

Позвольте мне разобраться с одной ошибочной идеей, выдвинутой буржуазными и мелкобуржуазными художниками: идеей «искусства для искусства». Это очень распространенная мысль, которая рассматривает искусство так, будто оно находится в стратосфере, не имеет никакого отношения к реальной жизни, существует для самого себя, в изоляции от реальной жизни и общества. Как указал великий русский материалист Чернышевский, это утверждение просто нелепо. Оно имеет не больше смысла, чем «плотницкое дело ради плотницкого дела».

Искусство существует для чего-то, и так было всегда. Для чего было самое раннее искусство? Для чего были пещерные росписи? Здесь мы сталкиваемся с первой загадкой, потому что эти росписи были не просто украшением, как старая картина над каминной полкой. Они вовсе не для украшения, и это легко доказать. Их писали в самых глубоких и труднодоступных закоулках пещеры в полной темноте. Люди, писавшие эти росписи, должны были ползком пробираться в трудных условиях, работая при мерцающем, дымном свете свечи из животного жира — что поразительно, если задуматься об этом.

И зачем? Люди не жили в тех местах, где были написаны эти картины. Вероятно, они вообще не жили в пещерах, а если и жили, то во внешней части, где был какой-то свет. Это было не искусство для искусства, это было искусство для очень практической, социальной, экономической цели. На самом деле можно сказать, что искусство, наука и религия были едины в то время.

Это были общества охотников-собирателей, которые зависели от охоты на изображенных животных, и их идея состояла в том, что, рисуя животное, охотник каким-то образом наделялся властью над животным. Иными словами, искусство было магией, магия была доисторической версией науки — попыткой мужчин и женщин понять и подчинить себе окружающую среду. Вполне возможно, что это является частью очарования искусства даже по сей день, что элемент этой магии все еще присутствует.

То же самое верно для музыки и танца. Музыка родилась из танца, а танцы этих древних людей всегда были коллективными. Это были не отдельные люди, танцующие танго или хип-хоп. Я думаю, можно увидеть атомизацию современного общества в том факте, что люди скачут вокруг сами по себе. Они даже не смотрят друг на друга, когда танцуют, они атомизированы в маленьком мире самих себя — а в прошлом было не так. Смею предположить, что вы не согласились бы с моими вкусами в области музыки и танца, но я собираюсь сделать здесь важное замечание.

Суть вот в чем: первые танцы были коллективными танцами, они всегда вовлекали все сообщество и всегда были связаны с какой-то производительной деятельностью. Вспомните танцы коренных американцев, которые имитируют движения птиц, бизонов и других животных, на которых они охотились. Здесь мы имеем важную и необходимую социальную деятельность, а не роскошь.

А как насчет происхождения поэзии? Поэзия, вероятно, есть самое древнее из искусств, и ее корни уходят в общество настолько отдаленное, что у нас нет о нем никаких записей. Это не случайно, потому что письменность — это относительно недавнее явление, которое существует всего около пяти тысяч лет. В наши дни трудно представить общество без радио, телевидения, интернета, книг или газет. И все же человеческая культура должна передаваться от одного поколения к другому, иначе она теряется. Мы, люди, не похожи на других животных. Мы отличаемся, потому что все, что мы знаем, — наш эстетический вкус и знания, наша религия и наука, наши правила поведения, традиции и мораль — все это огромное и сложное знание не может передаваться генетически, как у большинства других животных.

Вся эта информация должна быть усвоена, а это очень трудно без помощи письменности. Не забывайте, что правила ранних обществ, которые мы ошибочно называем примитивными, были довольно сложными правилами. Письменности не было, и все же это высокосложное племенное знание и мифология должны были передаваться от одного поколения к другому. Как это делалось? Был только один способ: устно. Это происхождение того, что мы называем эпической поэзией, которая была распространена в период варварства.

Лучшие образцы — это то, что было записано под именем Гомера, хотя непонятно, существовал ли Гомер вообще. Это чудесная поэзия, и она принадлежит невероятно древней устной традиции. У этой древней традиции была практическая цель. Например, если вы прочитаете первую книгу «Илиады», вы найдете правила обращения с военнопленными; также вы найдете правила гонок на колесницах, а еще найдете интересное описание истоков классового общества, очень ясно выраженное.

Мир «Илиады» и «Одиссеи» — это общество, уже находящееся под господством племенных вождей, таких как Агамемнон, но в нем все еще присутствуют элементы примитивной племенной демократии. Здесь вы найдете дебаты, в которых люди выражаются очень прямолинейно, непарламентским языком — как когда Ахиллес обращается к своему вождю, к своему царю — цитирую — «собачья морда» и подобными эпитетами.

В этом обществе была фигура, называемая бардом. Его задача состояла в том, чтобы запоминать колоссальный объем информации и декламировать его по особым случаям перед всем племенем или всем кланом. В наши дни даже те из нас, у кого очень хорошая память, не смогли бы запомнить все эти стихи, но в те дни некоторые люди делали это. И как способ запоминания этих очень длинных фрагментов информации они использовали приемы: определенные ритмы, повторы и некоторые другие приемы — аллитерацию, метафоры, сравнения — все это использовалось, чтобы помочь им запомнить. Вот происхождение поэзии.

Конечно, мы уже находимся в фазе классового общества, так что происходит изменение в характере искусства и культуры. Роб Сьюэлл очень хорошо объяснил на днях, как ранний примитивный племенной коммунизм был свергнут и общество начало делиться на классы. И это означало фундаментальное изменение во всем — в положении женщин, в религии. На самом деле, если вы внимательно изучите греческую мифологию, вы увидите, что большинство греческих мифов основаны на одном: свержении материнского права и его замене патриархальным обществом.

В самых ранних обществах были не боги, а богини: самые ранние скульптуры изображают женщин — так называемых палеолитических Венер. А вот боги Олимпа — это уже мужские боги, и они отражают общество, в котором доминируют мужчины.

Рабство и культура

Первая форма классового общества — это рабовладельческое общество, массы низведены до рабства. Нам рабство представляется плохой вещью — чем-то крайне отвратительным. Но Гегель, который был очень глубоким философом, сделал следующее наблюдение. Он сказал: «Не столько от рабства, сколько через рабство человек становится свободным». Это очень глубокие слова. Потому что, если вы задумаетесь о развитии человеческого общества, вас поразит крайняя медлительность нашего начального развития. Миллионы лет у нас было мучительно медленное развитие. И оно начинает ускоряться. С чего? С рабовладельческого общества. Наша цивилизация происходит от рабства.

Именно Аристотель почти 2500 лет назад сказал: «Человек начинает философствовать, когда обеспечены потребности жизни». Важнейшее наблюдение! И он продолжил: «Следовательно, математика и астрономия были открыты в Египте, потому что жрецы не должны были работать». Они были освобождены от необходимости работать. Используя выражение одного марксистского писателя, Поля Лафарга, при социализме мужчины и женщины обретут важнейшее право: право на праздность, право ничего не делать. Это право сейчас является привилегией немногих богатых эксплуататоров, и они отлично им пользуются! Некоторые проводят время, лежа на пляжах Карибского моря, но не все. Большинство людей предпочитают эффективнее использовать свое свободное время, и это основа развития искусства, науки и всей культуры в целом.

Жрецы Древнего Египта имели необходимое время для размышлений: они могли смотреть на звезды и делать важные открытия. Это основа египетской культуры. Она возникает на основе крайнего разделения общества на классы, при котором искусство впервые становится полностью отделенным от масс, полностью отделенным от жизни. Какова основа египетского искусства? Оно не является искусством для искусства: это, несомненно, искусство для чего-то. У него есть своя цель и свой смысл существования. Но какой?

Прежде всего, это религиозное искусство, и поэтому оно крайне консервативно. Более того, это в основном анонимное искусство. Были великие художественные творения, да, но мы не знаем имен людей, которые их создали. Нет египетского Рембрандта, нет египетского Пикассо, и причина этого в том, что искусство также было коллективным и социальным, а не индивидуальным. Функцией жреческой касты было контролировать искусство. Именно они определяли абсолютно все его правила, художник не мог отступить ни на миллиметр. Именно этот оглупляющий режим объясняет отсутствие развития египетского искусства на протяжении тысячи лет. Хотя его лучшие произведения поистине прекрасны, ему каким-то образом не хватает жизненной силы греческого искусства.

Египетское искусство было направлено на создание образа одного человека — фараона, бога-царя, который прославляется в этих колоссальных пирамидах и огромных статуях. В Британском музее вы увидите всего-навсего кисть руки — но эта кисть размером с человека, а то и больше. Это искусство говорит вам кое-что. Оно говорит: «Я царь, я всемогущ, ты ничто. Ты будешь поклоняться и повиноваться мне всегда».

То же послание можно найти и в ассирийском искусстве, которое в основном является рельефной живописью из-за отсутствия камня в Месопотамии. Большинство этих произведений имеют очень воинственный характер. Но послание то же. Есть очень реалистичные изображения царя, охотящегося и убивающего львов с колесницы. Они показывают точное знание анатомии. Мы можем видеть каждую мышцу и каждую жилу в мощных руках царя, когда он безжалостно убивает льва. Раненый лев извергает кровь, пронзенный стрелами. Это картина власти — неограниченной, неумолимой.

Та же идея содержится в сценах войны. Царь ведет свою армию против города. Город разграблен. Женщины, дети и животные уводятся как добыча, в то время как пленные мужчины на коленях молят о пощаде перед троном царя. Но пощады нет. Рядом с троном — груда отрубленных голов, в то время как у других пленников сдирают заживо кожу. Это искусство — документ определенного общества: высоко милитаризованного тоталитарного государства, управляемого богом-царем, который смеется, попирая своих врагов. В этом искусстве нет попытки перспективы. Одна фигура возвышается над всеми остальными: фигура царя.

В античности мы видим важнейшее развитие в классическом греческом искусстве. В древних Афинах средства производства, наука и техника достигли максимального уровня, возможного в античности. Конечно, все эти достижения основывались на труде рабов, но для свободного населения Афин существовала подлинная свобода. И каким-то образом дух этой свободы пронизывает это искусство, особенно его изумительную скульптуру.

Это искусство не похоже на египетское. Это нечто совершенно иное. Здесь впервые мы имеем великий расцвет человеческого выражения, человеческой культуры, человеческого искусства, которое — пусть и в зародышевой форме — дает нам зерно представления о том, какой будет будущая жизнь при социализме. Здесь впервые искусство становится поистине человеческим по содержанию. Ум людей вышел за узкие рамки религии. Греческая философия больше не нуждается в богах для объяснения вселенной: весь смысл греческой философии — это попытка найти объяснение природы без богов.

И только взгляните на фантастические достижения греческой скульптуры. Для многих это высшая точка человеческого художественного развития. К сожалению, большая часть ее была уничтожена — не варварами, кстати, а христианами, которые преднамеренно уничтожили колоссальное количество произведений искусства. Но то, что уцелело, позволяет нам оценить красоту и вложенный смысл.

Я советую всем зайти в галерею и просто постоять перед одной из греческих статуй некоторое время. Впервые вы почувствуете, что находитесь в присутствии подлинного человеческого творения. Эти статуи, кажется, говорят с нами — вы не можете поверить, что они сделаны из камня. И все же они все еще не полностью реалистичны, это не совсем реализм. У нас есть человеческая форма, красота обнаженного человеческого тела — и мужчин, и женщин. Но это идеализированное искусство. Оно отражает часть греческого мышления и философии, где идеализм играл довольно большую роль — в работах Платона и Пифагора. Последний считал, что математика и гармония, основанная на числах, являются основой всего, и эта идея долгое время оказывала большое влияние на греческое мышление. Отсюда греческое искусство очень гармонично, все пропорции тщательно соблюдены. То же самое верно и для греческой классической архитектуры.

Римское искусство — это продолжение греческого искусства, но оно гораздо более реалистично. Это, конечно, фундаментальное изменение. Но нужно сделать оговорку — история искусства не отражает и не может точно отразить развитие человеческой истории. Это ошибочная концепция, не имеющая ничего общего с марксизмом. Например, из того, что производительные силы возрастают, вовсе не следует, что искусство обязательно переживет возрождение (как история последних пятидесяти лет показывает очень хорошо), равно как не следует, что период кризиса и экономического спада не может породить великое искусство.

Иногда в период упадка общества вы получаете своеобразное диалектическое развитие, когда человеческое сознание обращается внутрь себя, и это может иметь очень важные философские и художественные последствия. Верно, что в конечном счете вся человеческая культура зависит от развития производительных сил. И общий крах производительных сил должен неизбежно означать общий крах человеческой культуры в конце концов.

Темные века

Есть чудесный рассказ Джека Лондона, американского социалистического писателя, который очень полюбился Теду Гранту. Он называется «Алая чума». И это пугающий взгляд в будущее. Он описывает общество, где все болезни были искоренены, а неизвестная новая болезнь, которую невозможно контролировать медициной, возникает и убивает большинство населения планеты. В результате цивилизация рушится.

Это очень проницательный маленький рассказ, потому что он показывает связь между производительными силами и культурой. Это принимается большинством людей как само собой разумеющееся. И все же крах производительных сил — науки, промышленности, техники — оказывает драматический эффект. Дети, родившиеся после катастрофы, верят, что рассказы о прошлом — нелепая сказка. Даже когда их дед — ученый, переживший массовое уничтожение, — пытается объяснить им, что существовало общество с автомобилями, поездами и самолетами, для них это звучит как выдумка. Даже память о цивилизации ликвидируется. В то время как старый дед еще говорит на правильном английском, внуки больше не говорят на членораздельном языке. Они общаются нечленораздельными звуками, потому что больше нет необходимости говорить на сложном языке.

История идет вверх, но бывает и так, что она идет вниз — как тогда, когда была свергнута Римская империя. В конце концов, Рим не был уничтожен варварами; они лишь дали ему последний толчок. Он был свергнут своими собственными внутренними противоречиями. Произошел крах производительных сил в результате внутренних противоречий рабства. Ранние христиане представляли революционное, коммунистическое движение, которое защитники старого порядка презрительно называли религией женщин и рабов. Как это часто бывает с революционными движениями бедных и обездоленных, ранние христиане, которые отвернулись от мира как от зла и презирали роскошную жизнь богатых классов Рима — «матери блудниц и мерзостей земных», — были проникнуты духом аскетизма, который был глубоко враждебен искусству, культуре и науке.

В это время, около пятого века, произошло самое большое переселение народов за всю человеческую историю. С перемещением славянских и германских племен на запад старое рабовладельческое общество рухнуло — хотя, справедливости ради, оно и без того уже разваливалось. И с этим крахом пришел и полный крах культуры. Трудно представить глубину этого краха. Позвольте мне привести один факт, который многое говорит о Средневековье. В 1500 году дороги, построенные римлянами, спустя столетия запустения все еще оставались лучшими на Европейском континенте. Большинство других дорог пришло в такое негодное состояние, что пользоваться ими было невозможно. То же относилось ко всем европейским портам вплоть до VIII века, когда торговля начала возрождаться.

Среди утраченных ремесел оказалось и искусство каменной кладки. На протяжении десяти столетий на всей территории Германии, Голландии, Англии и Скандинавии практически не возводили каменных зданий, за исключением соборов. Иными словами, вследствие краха производительных сил наступило почти полное затмение культуры. Стоит ли говорить, в каких условиях жили люди во время столь страшного упадка? Позвольте привести отрывок из сочинения средневекового монаха Эльфрика, написавшего учебник латинской разговорной речи для обучения в Винчестере:

Учитель: Чем ты занимаешься, пахарь? Как ты выполняешь свою работу?

Ученик: Господин, мне приходится работать очень тяжело. Я выхожу на рассвете, гоню волов в поле и запрягаю их в плуг. Какой бы суровой ни была зима, я не смею оставаться дома из страха перед господином. Запрягши волов, прикрепив лемех и нож к плугу, я должен каждый день вспахивать акр земли или больше.

Учитель: Кто-нибудь тебе помогает?

Ученик: Со мной есть мальчик, который погоняет волов стрекалом. От холода и крика он уже охрип.

Учитель: Какую еще работу тебе приходится выполнять за день?

Ученик: Очень много другой работы. Мне нужно наполнить кормушку волов сеном, напоить их и вынести навоз.

Учитель: И это тяжелая работа?

Ученик: Да, очень тяжелая, потому что я несвободен.

Возникновение феодального строя сопровождалось долгим периодом культурного застоя. За исключением двух изобретений — водяного колеса и ветряной мельницы — на протяжении более тысячи лет практически не появлялось настоящих технических новшеств. Вся культура теперь находилась под господством католической церкви. Я говорю, разумеется, о европейской культуре, поскольку, к сожалению, у меня нет времени рассматривать мировую культуру. К вопросам культуры Азии, Ближнего Востока, Африки и Латинской Америки нам придется вернуться в другой раз. Здесь достаточно отметить, что культурный застой средневековой Европы не распространялся на исламский мир. В то время как христианская Европа погрузилась в варварство, исламские страны Ближнего Востока и мусульманская Испания достигали больших успехов в науке и искусстве, которые впоследствии способствовали возрождению европейской культуры. В свою очередь, многие открытия арабов и персов берут начало в Индии.

Однако нас прежде всего интересует развитие капитализма, который первоначально представлял собой преимущественно европейское явление. Европейское Средневековье характеризовалось культурной диктатурой церкви, представлявшей собой полное отрицание классической культуры. Греческое и римское искусство прославляло человеческое тело. Феодальное христианское искусство отвергало не только человеческое тело, но и весь земной мир, всю важнейшую человеческую деятельность. Оно обращало взгляды мужчин и женщин вверх, к небесам, учило, что наш мир населен демонами и дьяволами, что он порочен, что человеческое тело — зло, и отношения между мужчинами и женщинами — тоже зло. Женщин считали особенно порочными, поскольку первая книга Библии, Бытие, утверждает, будто все беды человечества произошли от женщины («первородный грех»).

Первоначально музыка была запрещена в церквях. Процитирую святого Фому Аквинского, который в своей книге «Сумма теологии» предостерегает от зла музыкальных инструментов. Он пишет следующее: «Музыкальные инструменты были исключены из богослужения и из церквей, поскольку они воздействуют на тело. Они отвлекают разум и даже побуждают к плотским удовольствиям». Какая ужасная мысль — побуждать к плотским удовольствиям!

Вершина этой культуры, этого искусства — средневековые, готические соборы, которые, подобно египетским статуям фараонов, представляют собой высказывание, воплощенное в камне. Войдя в один из таких соборов, вы сразу понижаете голос. Внутри темно, и единственный свет проникает сквозь цветные витражи — единственное яркое пятно в интерьере. Это мистическое воплощение душевной тьмы. Огромные здания, устремленные ввысь, к небесам, призваны заставить мужчин и женщин почувствовать себя маленькими и ничтожными. Многие восхищаются этим искусством, хотя лично меня оно оставляет равнодушным. На мой взгляд, это глубоко бесчеловечное искусство — воплощенное в камне выражение отчуждения человека от собственной человеческой сущности.

Кризис феодализма

На протяжении всей этой эпохи миллионы мужчин и женщин рождались, жили и умирали под гнетом духовной диктатуры. Они даже не понимали того, что говорилось в церквях, поскольку службы велись на латыни. Но за церковными стенами светило солнце, пели птицы, мужчины и женщины любили друг друга, продолжали существовать музыка и танцы. И в конечном счете изменилось классовое содержание общества, что повлекло за собой глубокие последствия для искусства.

На поздней стадии феодализма, в эпоху позднего Средневековья, примерно с XIII века, общество вступило в глубокий кризис. Такой кризис может продолжаться очень долго. Процесс развивается не по прямой линии, возможны подъемы и спады, но все они происходят в рамках общей нисходящей тенденции.

В подобные эпохи люди ощущают, что общество переживает кризис, причем не только по экономическим причинам — я бы даже сказал, главным образом не по экономическим. Возникает общее чувство распада: кризис морали, семьи, церкви, веры, науки и искусства. Именно это происходило в позднем Средневековье. На фоне всеобщих страданий, разрушений, войн, эпидемий и голода происходили колоссальные перемены. Многие полагали, что приближается конец света, и в некотором смысле так оно и было. Наступал конец не самого мира, а феодализма, разрушение феодального строя. Представление о конце света нашло художественное выражение в поразительно оригинальных картинах Питера Брейгеля Старшего и прежде всего Иеронима Босха, произведения которого можно увидеть в музее Прадо в Мадриде.

Подъем буржуазии

Конечно, решающим обстоятельством здесь стало возвышение нового революционного класса, бросившего вызов старому обществу, его общественному порядку, убеждениям и религии. Городская буржуазия постепенно, шаг за шагом завоевывала для себя место в феодальном обществе. Точно так же современный рабочий класс посредством организаций рабочего движения постепенно завоевывает собственное место в обществе.

Буржуазия создавала города как самостоятельные образования, основанные уже не на сельском хозяйстве и старых феодальных отношениях, а на торговле, коммерции, деньгах и ростовщичестве. Она формировала новый образ жизни, вместе с которым постепенно возникали новые вкусы, новые художественные представления и, прежде всего, новая религия — протестантизм.

Задумывались ли вы когда-нибудь, в чем состоит главное вероучительное различие между католицизмом и протестантизмом? Большинство людей не могут ответить на этот вопрос. Но ответ очень прост. Католическая религия учит, что спасение достигается делами, а протестантская — что спасение достигается верой. Если выразиться очень грубо, но так, чтобы подчеркнуть классовую природу различия, вера обходится очень дешево, она вообще ничего не стоит, тогда как добрые дела зачастую требуют немалых расходов. Каков классовый смысл этого различия? Оно затрагивает самую суть противоречия между буржуазией и феодальной аристократией.

При феодализме — системе, основанной на сельском хозяйстве, — не было необходимости во внедрении новшеств или инвестициях в технологии и тому подобные вещи. Причина заключалась в том, что феодальные землевладельцы располагали огромной массой крепостных, фактически рабов, прикованных к земле, хотя формально они считались свободными. Если у вас есть чрезвычайно дешевая рабочая сила, вам не нужны машины для повышения производительности труда. Зачем же заниматься нововведениями? Аналогичная ситуация существовала и в рабовладельческом обществе. Хотя греки в Александрии изобрели действующую паровую машину, она осталась игрушкой и диковинкой, не получив никакого практического применения.

Но если не было необходимости вкладывать средства в производство, возникает вопрос: что правящий класс делал с излишками богатства? Разумеется, их можно было раздать, и некоторые действительно так поступали. Среди них встречались довольно щедрые люди — они могли себе это позволить. Можно было тратить богатства на роскошные наряды, драгоценности и тому подобные вещи — именно так поступало большинство аристократов и их жен. Или можно было отдавать деньги церкви. Тогда, даже если вы вели крайне порочную жизнь, священники молились бы за вашу душу следующие 500 лет, гарантируя вам билет первого класса в Царство Небесное.

Вот почему средневековая церковь могла позволить себе строить огромные соборы на деньги, полученные от аристократии. Между тем в Библии вообще ничего не говорится о том, что церковь должна быть зданием. В одном месте Иисус говорит: «Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них». Именно это и означает слово «церковь»: латинское ecclesia обозначает собрание, а вовсе не здание.

Поэтому, когда появился человек по имени Лютер и перевел Библию на немецкий язык — причем на превосходный немецкий, ставший основой современного литературного языка, — и люди начали читать Библию, это стало началом революции. Протестанты стремились опираться только на Библию и ни на что другое. Это было Слово Божье, непосредственно открытое человеку. «Если мы веруем, если мы верим в Иисуса Христа, о котором говорит Библия, то будем спасены», — заявляли они. Для своего времени это было чрезвычайно революционное послание.

Это была прямая атака на церковь, на ее духовную диктатуру, на колоссальную бюрократию, содержание которой обходилось очень дорого, которая была расточительной и насквозь коррумпированной, на ненавистное духовенство, взимавшее налоги без всякого разумного основания. Вспомним, что речь идет об эпохе, которую Маркс назвал периодом первоначального накопления капитала. Буржуазия хотела сберегать деньги для инвестиций.

Два столетия спустя лозунгом американских революционеров стало требование «Никаких налогов без представительства», а в XIX веке либералы требовали «Дешевого правительства!». Но первым лозунгом буржуазии было требование «Дешевой религии!». Нам не нужны все эти церкви, все эти священники, епископы и папы — такова была основная мысль. Разумеется, она получила и собственное эстетическое, художественное выражение.

Буржуазная революция

Британские пуритане носили очень простую черную одежду. Это само по себе было революционным вызовом богачам, всей этой показной роскоши, чрезмерно пышным нарядам, драгоценностям и коррупции. Такая одежда несла отчетливый революционный смысл. В отличие от феодализма и рабовладельческого строя, капитализм впервые в истории провозглашает права человека, права личности. Индивидуализм и капитализм в действительности неразделимы. Это имеет важные последствия для искусства, поскольку прежде практически все искусство было анонимным.

Теперь появляются великие художники — люди, которых мы знаем как отдельных личностей. Начиная с XIV–XV веков в Северной Италии, а затем в Нидерландах зарождается замечательный период человеческой истории, который мы называем Возрождением. Что нового принесло это искусство? Во Фландрии появляются такие художники, как братья ван Эйк — Губерт и Ян, которые по-новому изображали религиозные сюжеты. Сами сюжеты оставались религиозными, но содержание картин совершенно отличалось от предшествующего искусства.

Если посмотреть на фламандскую живопись, то мы увидим реальных мужчин и женщин: человек возвращается в искусство. В философии аналогичное явление проявляется в возникновении гуманизма, выражавшего ту же буржуазную идею прав личности. Его представителями были, например, Эразм Роттердамский и сэр Томас Мор. Новые философские школы возникали прежде всего в Италии, где искусство достигло высочайшего уровня со времен Древней Греции. Это было непосредственным выражением подъема буржуазии.

Революционное представление о человеке как индивидуальности нашло великолепное выражение в произведениях таких художников, как Боттичелли. «Рождение Венеры» — одна из величайших вершин всей живописи. Эта прекрасная картина не имеет ничего общего со Средневековьем или христианством. Ее сюжет совершенно языческий: богиня любви Афродита рождается из морской пены. В центре композиции — женская фигура, обнаженное тело, то есть предмет, ненавистный средневековой церкви, считавшей тело злом, а женщину — источником первородного греха. Здесь же, напротив, перед нами торжественное прославление человеческого тела. Человеческая сущность, сама жизнь вырывается на первый план, как это было во времена Древней Греции.

В этой картине чувствуется свобода — в изображении человеческого тела, морских волн и ветра, движение которого передано через колебание легких, словно паутина, тканей. Это революционное заявление, полное отрицание прежней скованности и старой религиозно-мистической чепухи. Былой мрак окончательно рассеялся. Здесь все залито светом. Ничто не неподвижно, все движется, танцует и смеется. Наконец искусство перестает быть бесчеловечным и становится подлинно человеческим.

Это отражает коренные изменения в представлениях людей о Вселенной и нашем месте в ней. Тот же смелый взгляд на мир в науке привел к новой эпохе исследований и экспериментов, а в политике — непосредственно к революционному столкновению поднимающейся буржуазии с феодальной католической реакцией. Особенно ярко это проявилось в Голландии, где буржуазия вела героическую революционную борьбу против главной реакционной державы того времени — Испании, которую в наши дни можно было бы сравнить с американским империализмом.

Восстание Нидерландов

Восстание в Испанских Нидерландах напоминало войну во Вьетнаме и Русскую революцию, соединенные воедино. Это была чрезвычайно жестокая революционная война, во время которой испанский король на определенном этапе приговорил к смерти почти все население Нидерландов, за некоторыми исключениями. В те времена хранение Библии дома считалось преступлением, каравшимся страшной смертью. Любого, кого признавали еретиком, то есть несогласным с католической церковью, могли сжечь заживо. Но если человек полностью признавал вину, раскаивался и отрекался от протестантизма, святая мать-церковь могла проявить милосердие. Мужчин обезглавливали, а женщин закапывали живьем.

После долгой борьбы голландской буржуазии удалось освободиться от испанского господства. Это открыло путь к расцвету торговли, коммерции, благосостояния, а также искусства и культуры. Нидерландское искусство обладало некоторыми особенностями. Многие шедевры голландской живописи проникнуты духом полного умиротворения, мира и покоя. Что это означает? Причина кроется в предшествующем периоде. После жестокой борьбы против Испании голландские буржуа, эти крепкие и состоятельные купцы, хотели передышки, спокойного времени, чтобы наслаждаться вновь обретенным миром, тишиной и благополучием. Именно это выражает большинство картин: образ идеально упорядоченного и устойчивого общества.

Впервые в истории искусство начинает по-настоящему изображать обычную жизнь, спокойное повседневное буржуазное существование. Мы видим женщин, которые расчесывают волосы, играют на спинете или читают письма, как на картинах Вермеера, одного из величайших представителей этой школы. Сама обыденность этих сцен отвечала глубокой психологической потребности. Кстати, даже здесь проявляются экономика и классовые отношения.

Возникает новый живописный жанр — натюрморт. Обычно на таких картинах изображены столы, уставленные аппетитной едой: фазанами, кувшинами вина, яблоками и другими сочными фруктами. Фрукты написаны настолько прекрасно, что вам хочется протянуть руку, взять одно из этих яблок, съесть его. Таково послание преуспевающего голландского купца, который говорит: «Вот он я! Я добился своего. Посмотрите, что я могу себе позволить. Посмотрите, что стоит у меня на кухне!». Даже изображения цветов имеют экономическую основу, поскольку это была эпоха первого спекулятивного экономического кризиса — голландской тюльпаномании, когда все стремились покупать цветы, стоившие огромных денег.

Деньги и искусство

В основе этого нового искусства лежало появление нового класса потребителей — преуспевающих купцов, владевших большими домами со множеством стен, которые нужно было чем-то украсить. Картины встречались повсюду: в магазинах, гостиницах и трактирах. Здесь искусство не считалось высокой тайной в духе концепции «искусства ради искусства». К нему относились как к ремеслу, ничем не отличавшемуся от прочих ремесел. Вермеер написал множество картин, изображавших его родной город Делфт. Один делфтский булочник владел двумя картинами Вермеера, которые сегодня стоят миллионы фунтов. Они оказались у булочника в качестве платы за хлеб: Вермеер не мог позволить себе купить его. Художник умер в нищете, как и многие другие мастера, а теперь крупный бизнес зарабатывает миллионы на их произведениях.

Разумеется, с развитием капитализма возрастает значение денег, жадности, стяжательства и стремления к обладанию вещами. В Англии XVII века произошла буржуазная революция. Здесь мы видим то же столкновение новых религиозных и художественных идей с феодальным абсолютизмом. Взгляните на портреты короля Карла I, написанные фламандским художником ван Дейком. Многие из них находятся в Национальной галерее. Это великолепные картины, изображающие аристократов в роскошных украшениях и кружевах. Их противники, пуритане, носили черное и жили просто. Перед нами два различных эстетических мировоззрения и две различные морали, основанные на интересах двух противоборствующих классов. Один знаменитый случай хорошо иллюстрирует различие в их образе мыслей. Когда английский революционер Оливер Кромвель заказал свой портрет, он, будучи прекрасным буржуазным революционером, но далеко не самым красивым человеком на свете, сказал художнику: «Изобразите меня таким, какой я есть, со всеми бородавками!».

В обществе утвердился новый художественный дух. Английская революция породила нескольких великих писателей, таких как Джон Мильтон, автор «Потерянного рая», и Эндрю Марвелл, замечательный поэт-пуританин. Но у меня нет времени подробно останавливаться на этом.

Старый порядок и Французская революция

Если обратиться к Франции, мы вновь увидим столкновение двух классов и двух культур, получившее выражение в искусстве. Конечно, повторю еще раз, не следует пытаться устанавливать абсолютно точные соответствия — это было бы ошибкой. И все же иногда, своеобразным и искаженным образом, в искусстве можно разглядеть смутные очертания общественных отношений. Не всегда, а лишь иногда. Порой это проявляется даже в такой неожиданной области, как садоводство. Вы когда-нибудь бывали в Версале во Франции? Возможно, видели знаменитые сады? Что вы там наблюдаете? Геометрические формы, прямые линии.

Какую идею это отражает? Это тоже своеобразное заявление. Абсолютная феодальная монархия Франции стремилась жестко контролировать все, даже природу. Версальские сады выражают мысль: мы можем управлять всем, даже природой, деревьями, реками и травой — все должно нам подчиняться. Художественным воплощением этой идеи стал классицизм, стремившийся установить жесткие правила для драматургии на основе неверного истолкования некоторых положений Аристотеля. Действие пьесы должно происходить в течение 24 часов, в одном месте; смешивать трагедию и комедию нельзя. Сторонники классицизма смеялись над Шекспиром, которого считали невежественным варваром, поскольку он смешивал комическое и трагическое.

Накануне революции французское государство оказалось банкротом, и почва уходила из-под ног монархии. Поэтому вполне закономерно, что искусство правящего класса того времени отличалось заметным стремлением к бегству от действительности. Нереальный мир, который мы видим на картинах Ватто, точно отражал мир грез, в котором действительно жила обреченная и разлагающаяся французская верхушка. Мария-Антуанетта построила в своем поместье «ферму», где наряжалась пастушкой. Тем временем в реальном мире настоящие французские пастухи и пастушки терпели лишения, не находившие никакого отражения в искусственном мире Марии-Антуанетты.

Та же мания все контролировать и тот же мир грез окончательно рухнули в 1789 году. Французская революция перевернула все. Почва для нее была заранее подготовлена идеологической борьбой, прежде всего в философии. Революция перенесла эту борьбу и в искусство, где она первоначально выразилась в форме неоклассицизма — в картинах великого революционного художника Давида, а позднее в романтизме.

Вы можете спросить: чем новый классицизм отличался от старого? Разница существовала. Классицизм монархии основывался на искусстве Римской империи периода упадка, тогда как классицизм Французской революции обращался к Римской республике и носил революционный характер. Он был проникнут духом героизма, самопожертвования ради общего блага и патриотизма. Именно эти качества были необходимы революционной буржуазии, чтобы свергнуть старый порядок и удержать власть перед лицом объединенных сил европейских монархий.

Влияние Французской революции

Французская революция оказала колоссальное влияние не только на Францию, но и на весь мир. В Англии она вдохновила целую плеяду великих поэтов, в том числе одних из величайших английских поэтов — Байрона, Шелли, Вордсворта и Кольриджа. В Шотландии — Роберта Бернса. А также Уильяма Блейка, исключительно самобытного писателя и художника, настолько опередившего свое время, что современники считали его безумцем. Если я правильно помню, он закончил свои дни в психиатрической лечебнице. Сегодня же его признают великим художником и писателем.

Все эти великие литераторы с энтузиазмом поддерживали Французскую революцию, хотя это было опасно. В Британии царили жестокие репрессии. Уильям Блейк писал, что, если бы Иисус Христос жил в Британии, его посадили бы в тюрьму. Уильям Вордсворт находился во Франции во время революции и в своей великой поэме «Прелюдия» написал следующие замечательные строки:

«Блаженством было жить в ту пору,

А быть молодым — блаженством вдвойне».

Позднее, когда революционная волна отступила и власть узурпировала бонапартистская реакция, Вордсворт и Кольридж отреклись от прежних убеждений. Нечто подобное произошло после того, как Русская революция подверглась сталинской политической контрреволюции. Но капитулировали не все. Шелли был замечательным поэтом, трагически погибшим в молодом возрасте. Маркс глубоко восхищался Шелли, который до конца остался верен своим революционным убеждениям, как и великий шотландский поэт Роберт Бернс.

Не только в Британии выдающиеся писатели и художники черпали вдохновение во Французской революции. В Германии Гете и Шиллер восторженно приветствовали ее. А в области музыки величайший музыкальный гений в истории — Людвиг ван Бетховен — до конца жизни ни разу не поколебался в своей поддержке идеалов Французской революции.

Вы можете спросить: возможно ли выразить идею этой революции в музыке? Я отвечу: да. Бетховен был музыкальным революционером. Сравните любую из его симфоний со всем, что было создано до него, и вы сразу увидите, что это нечто совершенно новое. Суть всякого великого искусства в том, что оно должно быть новым, должно говорить нам что-то новое.

Некоторым из вас, возможно, известна история Третьей симфонии Бетховена, называемой «Героической», то есть симфонией героя. В этой музыке воплощен сам дух Французской революции. Вы сомневаетесь? Думаете, я это выдумал? Но это хорошо документированный факт! Бетховен считал Наполеона продолжателем Французской революции и собирался посвятить ему свою Третью симфонию. Более того, она должна была называться «Наполеоновской».

Однако во время работы над симфонией Бетховен узнал, что Наполеон провозгласил себя императором. Схватив перо, он вычеркнул имя Наполеона из партитуры. Этот лист сохранился до наших дней. Его можно увидеть в музее, и заметно, что Бетховен зачеркивал имя с такой яростью, что даже продырявил бумагу. Он переименовал произведение в «Героическую симфонию» — в память о герое.

Возможно, многие из вас не любят классическую музыку. Жаль. Но я предлагаю вам прослушать хотя бы первые две секунды этой симфонии. Это настоящая революция в музыке. Раньше люди — разумеется, богатые люди — приходили на симфонический концерт, садились, возможно, засыпали, а затем возвращались домой, насвистывая несколько приятных мелодий. С Бетховеном так не получится. «Героическая симфония» начинается с двух мощных ударов, словно кулак стучит по столу или двери. Это еще не музыка, не мелодия. Это призыв к вниманию или, скорее, призыв к оружию.

Пятая симфония Бетховена известна еще лучше. Она начинается со знаменитой темы, которая, опять же, не совсем мелодия. Австрийский дирижер Николаус Арнонкур сказал: «Это не музыка, это политическая агитация. Она говорит нам: мир плох, мир устроен неправильно, мы должны его изменить. Вперед!». Это слова Арнонкура, а не мои. Более того, английский дирижер Джон Элиот Гардинер недавно обнаружил, что Пятая симфония Бетховена основана на французских революционных песнях. Да, музыка может выражать революцию и действительно ее выражает.

Отношения между художником и обществом имеют диалектический характер. Искусство должно исходить от личности, от сердца, если угодно. Но бывают моменты, когда внутренние противоречия человека совпадают с широкими общественными противоречиями. Такое совпадение может породить великое искусство, как произошло в случае Бетховена. Личная жизнь композитора была полна трагедий. Он начал терять слух в 28 лет. К тому времени, когда он дирижировал своей великой хоровой Девятой симфонией, он уже полностью оглох.

Его жизнь была полна личных страданий, которые, разумеется, нашли отражение в музыке. Но Бетховен был гением. Там, где другого человека подобные обстоятельства сломили бы, он не только не сломился, но и поднялся над собственной судьбой, выразив в музыке не личную проблему, а все великие противоречия и дилеммы, стоящие перед страдающим человечеством.

Романтизм

Господствующим художественным направлением первой половины XIX века был романтизм. Что означает романтизм? Что он собой представляет?

В 1789–1793 годах во Франции произошел колоссальный революционный скачок, давший всему человечеству надежду на лучшее будущее, основанное на свободе, равенстве и братстве. Это были возвышенные лозунги, которыми буржуазия поднимала массы на борьбу. Но при тогдашнем уровне развития производительных сил Французская революция завершилась буржуазной революцией и ничем иным завершиться не могла.

По мере укрепления буржуазного господства все мечты художников и интеллектуалов, пробужденные революцией, рассеялись в холодном свете нового дня. Вместо идеалов свободы, равенства и братства установилось господство банкира, торговца и дельца. В обществе воцарилась холодная жадность буржуазии, великолепно отраженная в романах Бальзака, о котором я уже упоминал.

В ответ на это многие художники и писатели стремились предложить, если угодно, революционную альтернативу. Они испытывали непримиримую враждебность к буржуазии и власти денег. Разумеется, искусство всегда должно стремиться к свободе. Подлинное искусство выражает то, что идет изнутри, а не что-то навязанное извне, — а навязанное искусство неизбежно будет плохим. Поэтому искусство отвергает государственный контроль, так же как отвергает диктатуру религии и церкви. Оно отвергает и тиранию рынка — непримиримого врага искусства и творчества.

В первые десятилетия XIX века, вплоть до поражения революции 1848 года, многие знаменитые французские поэты и писатели обладали революционными устремлениями. Делакруа, Готье, Домье и Бодлер сочувствовали революции 1848 года и участвовали в ней. Кстати, раз уж мы заговорили об этом, позвольте вас немного удивить. Одним из активных участников революции в Германии был молодой композитор Рихард Вагнер. В то время он лично дружил с анархистом Бакуниным и написал довольно хорошую, обширную статью «Социализм и искусство», в которой объяснял, что подлинные искусство и музыка несовместимы с капитализмом.

Да, в 1848 году большинство творческих людей стояло на стороне рабочего класса, на стороне революции. Но мелкая буржуазия — чрезвычайно неустойчивый класс. Интеллектуалы особенно неустойчивы. После поражения революции они впали в уныние, быстро утратили веру в рабочий класс и замкнулись в себе. Таково историческое происхождение так называемой теории «искусства ради искусства», о которой я говорил в начале.

Так возникло направление, получившее название символизма, одним из основоположников которого стал замечательный поэт Бодлер. Однако он принадлежал к числу тех, кто после 1848 года полностью утратил веру в революцию и ушел в себя, начав писать главным образом о сексе и мистицизме. Подобное всегда происходит с интеллигенцией после поражения революции. В истории можно найти множество примеров такого явления.

Приведу пример из собственного опыта. Я находился в Португалии во время революции 1975 года. Тогда после пятидесяти лет фашистской диктатуры началось огромное движение рабочего класса. Идя по улицам Лиссабона, можно было увидеть толпы из сотен людей, горячо обсуждавших политику, и книжные прилавки, заполненные произведениями Маркса, Ленина, Троцкого и Мао Цзэдуна. Несколько лет спустя, после поражения революции, я вновь приехал туда. Все книги левой направленности исчезли, а их место заняли порнография, религиозная и мистическая литература.

Совершенно закономерно, что после поражения революции усиливаются реакционные тенденции в культуре. Когда же под воздействием глубокого общественного кризиса революционное движение вновь поднимается на борьбу, среди интеллигенции возникает такое же брожение, как прежде. Но, боюсь, мне придется немного сократить рассказ, поскольку нам необходимо поговорить о месте искусства сегодня и попытаться понять, существует ли связь между искусством и классовой борьбой.

Искусство и классовая борьба

На этот вопрос можно дать разные ответы. Если бы вы спросили меня, следует ли оценивать искусство с точки зрения марксистской теории и классовой борьбы, я ответил бы, что это было бы нелепо. Искусство не обязательно должно быть революционным. Можно найти по-настоящему великие произведения, отражающие весьма консервативные или реакционные идеи. Приведу лишь один пример.

Французский писатель Оноре де Бальзак, любимый романист Маркса, придерживался консервативных политических взглядов и фактически поддерживал монархию. И все же, как отмечал Маркс, Бальзак был настолько великим писателем, настолько великим реалистом, что из его романов можно узнать об истории Франции первой половины XIX века и сделать революционные выводы больше, чем из любых других источников.

В истории XX века искусство иногда отражало революционные идеи. Например, художник, который, возможно, нравится не всем вам, Пабло Пикассо, не был человеком политики, но вырос на плодородной культурной почве Испании начала прошлого века. Это было время глубокого брожения в испанском обществе. Пикассо дружил с Федерико Гарсиа Лоркой, придерживавшимся левых взглядов. Лорка, вероятно величайший испанский поэт современности, был убит фашистами в 1936 году.

В Испании существовала целая плеяда художников, писателей, поэтов и музыкантов, на которых повлияло общественное брожение и которые участвовали в революционных событиях 1931–1937 годов, иногда с оружием в руках. Я имею в виду прежде всего Мигеля Эрнандеса, великого поэта, происходившего из трудящихся слоев населения и окончившего жизнь в фашистской тюрьме.

Вернемся ненадолго к этому глупому предрассудку среднего класса, согласно которому массы не интересуются культурой. Думаю, до определенной степени в нем есть доля истины. Массы чувствуют, что буржуазная культура является монополией правящего класса и не предназначена для них. Это нечто чуждое, не принадлежащее простым людям. Да, такое представление существует. И иногда оно приводит к тому, что простые люди отвергают искусство и культуру. Это правда. Но то же самое относится к политике. Обычно массы не проявляют интереса к политике. В нормальных условиях классового общества они предоставляют решение важных вопросов кому-то другому — местному депутату, профсоюзному чиновнику, члену парламента и так далее.

Поэтому, когда мы говорим, что массы не интересуются культурой, мы лишь утверждаем, что в обычных условиях классового общества они вообще предоставляют мыслительную деятельность другим. Но сущность революции, как объясняет Троцкий, заключается именно в том, что огромные массы простых мужчин и женщин начинают участвовать в политике. Они меняются, поднимаются до уровня подлинно человеческого существования, открывают у себя интересы и потребности, о которых прежде даже не подозревали. Они обнаруживают, что обладают разумом, индивидуальностью, человеческим достоинством и душой. Все это раскрывается во время революции.

Мигель Эрнандес отправлялся на фронт, чтобы читать свои революционные стихи солдатам-республиканцам в окопах. Повсюду рабочие и крестьяне встречали его с огромным энтузиазмом. Интерес к культуре живет в сердцах и умах масс, но варварское и несправедливое классовое общество подавляет и душит его. Во время революции этот интерес прорывается наружу. И подлинно марксистское течение должно понимать это, осознавать значение такого явления и бережно его поддерживать.

В своеобразном, искаженном виде революция находит отражение в таких направлениях, как сюрреализм. Движение дадаистов предвосхитило сюрреализм приблизительно во время Первой мировой войны, особенно в Германии, где выдающиеся художники и писатели восстали против милитаризма и капитализма. Они создали несколько замечательных произведений. Я имею в виду, в частности, таких людей, как Георг Гросс, Курт Вайль и Бертольт Брехт. Последние двое совместно создали «Трехгрошовую оперу» (Die Dreigroschenoper), которая начинается знаменитой песней «Мэкки-Нож» (Mack the Knife, Mackie Messer).

В песнях этой оперы встречаются замечательные строки, особенно в заключительной песне:

«Denn die einen sind im Dunkeln,

Und die andern sind im Licht,

Und man siehet die im Lichte,

Die im Dunkeln sieht man nicht».

[«Одни живут во тьме, другие — на свету. Тех, кто на свету, видно, а тех, кто во тьме, не замечают».]

Дадаизм и сюрреализм выражали противоречия капиталистического общества средствами едкой карикатуры. Троцкий понимал революционный потенциал такого искусства и литературы, особенно в качестве оружия против тоталитаризма в искусстве и обществе — как фашизма, так и сталинизма. Он проявлял большой интерес к сюрреалистическому движению и даже написал манифест об искусстве и революции совместно с французским сюрреалистом Андре Бретоном.

Даже кубизм в определенном смысле отражает общественные процессы. Что именно он отражает? Войны и революции представляют собой колоссальные потрясения, которые преобразуют все, меняют жизнь людей и их сознание. Кубизм отражает глубокое изменение самого способа восприятия мира. До 1914 года капитализм переживал длительный период постепенного подъема. Он несколько напоминал эпоху, через которую мы только что прошли: полная занятость, процветание и убежденность, что все это будет продолжаться вечно. И вдруг мечта рушится, иллюзии рассеиваются под воздействием травмы Первой мировой войны и Русской революции. Затем происходят революции в Германии и Венгрии, в Италии поднимается фашизм. Все это разбивает привычный мир людей на куски. Меняется психология даже самых консервативных людей. Как же это могло не отразиться в искусстве?

Задумаемся на мгновение об искусстве, существовавшем до Первой мировой войны. Господствующим направлением тогда был импрессионизм, возникший во Франции в последние десятилетия XIX века. Лично мне импрессионизм нравится. Он передает образ спокойного, мирного мира, наполненного цветами, солнечным светом и пикниками на лужайке. Но как после Первой мировой войны художники могли вернуться к изображению такого мира? Как они вообще могли об этом помыслить?

Если посмотреть на ранние работы Пикассо, относящиеся к так называемому голубому периоду, мы увидим очень сочувственное изображение мира бедняков и отверженных, выполненное с исключительным техническим мастерством и чувством объема. Я вспоминаю одну картину, где юная акробатка стоит на огромном шаре. На переднем плане на массивном кубе сидит огромный атлет с могучими мышцами. Девочка словно парит, словно бросает вызов силе тяжести. А другая фигура, напротив, выражает ощущение массы, веса и притяжения, тянущего вниз.

Этот технический, почти геометрический аспект постепенно обретает самостоятельную жизнь и порождает новую художественную школу. Теперь человеческая фигура изображается не привычным нам способом, который принято называть реалистическим. Человеческое тело показывается одновременно с разных сторон, что невозможно в повседневной жизни. Кто-нибудь может сказать, что это не искусство. Люди ведь не выглядят так! Разве возможно, чтобы нога находилась здесь, рука — там, а лицо было повернуто сразу в две стороны?

Однако задача великого искусства заключается не просто в том, чтобы изображать вещи такими, какие они есть или какими кажутся. Точно так же задача философии не сводится к простому описанию существующего. Подлинная цель и искусства, и философии — проникнуть за покров видимости, сорвать маску и показать реальность и людей такими, какие они есть на самом деле.

Знаете, вовсе не Пикассо первым начал расчленять людей на составные части. В 1914–1918 годах миллионы мужчин в военной форме были буквально разорваны на части штыками и мощными взрывами. Если такое искусство шокирует, то оно гораздо менее шокирующее, чем само общество XX и XXI веков.

Я вспоминаю одну конкретную картину Пикассо под названием «Портрет дамы». Обратите внимание: не портрет женщины, а именно портрет дамы. На ней изображена женская фигура с сильно преувеличенными половыми признаками, в частности грудью. И если присмотреться, вы увидите, что у этой фигуры нет рук. Почему у дамы нет рук? Потому что дама не работает. Единственная функция дамы из высших классов заключается именно в воспроизводстве потомства. Кстати, когда-то Пикассо написал на двери своей мастерской: «Я не джентльмен». Я мог бы продолжить, но это заняло бы слишком много времени.

Величайшей картиной Пикассо, несомненно, является его шедевр «Герника». Возможно, это самый мощный художественный манифест в истории. Пикассо однажды сказал: искусство существует не для украшения, оно должно быть оружием борьбы. И «Герника», которую я советую вам внимательно рассмотреть, выражает весь ужас бомбардировки баскского города. Это лучший пример боевого искусства. Она показывает, что искусство может быть боевым.

В XX веке существовали художники-борцы, такие как Диего Ривера и другие. И разве не наша обязанность — наряду с профсоюзной работой, работой среди молодежи и прочей деятельностью — стремиться установить контакт с лучшими современными художниками и писателями и сделать их активными союзниками рабочего класса? Я убежден, что искусство способно играть революционную роль. Мы должны быть открыты к диалогу с лучшими представителями искусства и стремиться привлечь их к активному служению рабочему классу.

Искусство и Октябрьская революция

Лев Троцкий однажды написал, что революция — локомотив истории. И великолепным подтверждением этого стала сама Октябрьская революция. Русская революция была потрясшим мир актом человеческого освобождения — во всех смыслах. Она означала освобождение не только пролетариата, но и женщин, угнетенных национальностей, евреев и, да, самого искусства.

Октябрьская революция освободила искусство. Вопреки клевете врагов большевизма, большевики никогда не пытались навязать искусству партийную линию. Десятилетие после Октября стало временем страстных и свободных дискуссий, экспериментов и новаторства. Какая плеяда художественных талантов появилась в годы после Русской революции, особенно в 1920-е годы! Произошел замечательный расцвет культуры и искусства. Мы имеем стихи великого революционного поэта Маяковского — большевика с 1905 года, которого называли барабанщиком революции.

После Октябрьской революции началось замечательное культурное возрождение. В театре его олицетворял Мейерхольд, в кино — Эйзенштейн, которого я лично считаю величайшим режиссером за всю историю кинематографа, в музыке — Шостакович, человек, который, по моему мнению, не написал бы ни одной ноты без Русской революции и который, если мне не изменяет память, сочинил свою первую симфонию в 1928 году в возрасте 26 лет.

Появились исключительно самобытные писатели, такие как Исаак Бабель — еврейский автор, написавший «Конармию», замечательное произведение о Гражданской войне. Я уже упоминал Маяковского. Были и другие писатели, не являвшиеся большевиками, но также пережившие творческий расцвет благодаря революции.

Однако этот прекрасный, благоухающий цветок был раздавлен сапогом сталинизма. Мейерхольд погиб в заключении, Бабель был казнен, Маяковский покончил с собой, Мандельштам умер в лагере и так далее. Это лишь некоторые из преступлений сталинизма в области культуры.

Искусство и социализм

Я понимаю, что говорил уже довольно долго и не успел рассмотреть даже четверти того, о чем намеревался рассказать. Но в завершение хотел бы высказать одну мысль о будущем искусства при социализме. Наша главная и самая неотложная задача — свержение капитализма, поскольку его дальнейшее существование угрожает не только экономике, но и самим перспективам развития человеческой цивилизации и культуры. Несмотря на все замечательные достижения человечества за последние десять тысяч лет, наша цивилизация и культура представляют собой лишь довольно тонкий слой.

Цивилизация на самом деле очень хрупка, и под тонким покровом культуры до сих пор скрываются силы первобытного варварства. Это показала гитлеровская Германия, а совсем недавно мы наблюдали подобное на Балканах. Если рабочий класс не возьмет власть в свои руки, будущее человеческой культуры и цивилизации окажется под серьезной угрозой. Но у этого вопроса есть и другая сторона.

В современных условиях колоссальное развитие производительных сил, науки и техники позволило бы социалистической революции, особенно в мировом масштабе, быстро привести к культурной революции, равной которой история человечества еще не знала. Одно из величайших преступлений капитализма заключается в подавлении изобретательности, творческих способностей и потенциала простых людей. Большинство людей никогда не получают возможности свободно развивать свои способности. Троцкий однажды спросил: «Сколько Аристотелей пасут свиней?». И добавил: «А сколько свинопасов сидят на тронах?».

На протяжении сотен лет искусство было монополией немногих. Для подавляющего большинства оно представлялось чем-то мистическим, сложным и совершенно недоступным. Художника изображают особым существом, которое с рождения наделено уникальным даром и не похоже на остальных людей. Я вовсе не отрицаю, что в нашем генетическом устройстве есть определенные предпосылки, дающие нам потенциал для развития. Очевидно также, что не каждый человек может стать, скажем, Моцартом. Но само по себе это утверждение ничего не объясняет.

Генетические задатки Моцарта, несомненно, давали ему возможность стать великим композитором. Но решающую роль в реализации этого потенциала сыграла среда, в которой он вырос. Его отец, Леопольд Моцарт, был известным композитором и возлагал на сына большие надежды. С самого раннего возраста он поощрял его интерес к музыке. Нет сомнений, что маленький Моцарт обладал потенциалом великого музыканта. Но неужели кто-нибудь всерьез полагает, что, родись Моцарт не сыном состоятельного композитора, а индийским крестьянином, он стал бы писать симфонии? Разумеется, нет.

Один английский поэт XVIII века написал следующие строки:

«Немало чистых драгоценных камней

Таится в темных, бездонных пещерах океана.

Немало цветов расцветает, никем не увиденных,

И напрасно расточает свой аромат в пустынном воздухе».

Как прекрасно эти строки выражают колоссальное расточение человеческих талантов при капитализме!

Если вам нужно основополагающее определение социализма, я дам его. Социализм — это превращение в действительность всего потенциально заложенного в человеческом роде. Если обратиться к истории человечества, поражает то, насколько немногочисленны гении, подобные Моцарту. Их действительно очень мало. Среди миллиардов мужчин и женщин, живущих на нашей планете, далеко не каждый мог бы стать Моцартом — утверждать обратное было бы неправдой. Но у меня нет ни малейшего сомнения, что среди этих людей скрывается множество потенциальных гениев в самых разных областях.

Вспомните свои школьные годы. Сколько ребят, учившихся вместе с вами, при других обстоятельствах могли бы стать врачами, писателями, композиторами, танцорами, футболистами, музыкантами? И что с ними стало? Все мы начинаем жизнь с такой мечтой, не правда ли? Но очень скоро капитализм уничтожает эту мечту. Люди грубеют и ожесточаются, некоторые даже начинают напоминать животных. Заложенный в них потенциал подавляется еще в раннем возрасте. Глубинный смысл социализма состоит в том, чтобы раскрыть человеческий потенциал и дать ему возможность полностью осуществиться.

Товарищи, глубинный смысл социализма заключается не в борьбе за кусок хлеба. Мы боремся не только за это. Это лишь первый шаг, хотя, разумеется, очень важный. В Библии сказано: «Не хлебом единым будет жить человек». И действительно, люди никогда не жили одним лишь хлебом. В социалистическом обществе мужчины и женщины будут освобождены от нужды и бедности и получат необходимое время для свободного человеческого развития. Впервые они смогут свободно развивать свою личность, совершенствоваться физически и умственно.

Представьте себе, какой колоссальный творческий потенциал будет высвобожден! На его фоне достижения Возрождения покажутся совсем незначительными. Искусство впервые в истории вновь станет частью жизни и перестанет быть запертым в музее. Троцкий говорил, что музей — это концентрационный лагерь для искусства. Искусство необходимо освободить из этой тюрьмы и вновь соединить с жизнью.

Искусство и будущее

В начале XXI века человечество столкнулось с чрезвычайно важным вопросом — так называемой глобализацией. У этого явления есть не только экономическое, но и культурное измерение. Будучи марксистами, мы, разумеется, являемся интернационалистами и должны быть свободны от любых националистических предрассудков. Маркс и Энгельс в «Манифесте Коммунистической партии» объясняли, что развитие капитализма породит тенденцию к формированию мировой экономики, из которой в конечном счете возникнет мировая культура.

В определенной степени это уже стало действительностью. За последние 20–30 лет во всем мире произошли колоссальные перемены. Практически повсюду, особенно в развитых странах, а все чаще и в слаборазвитых, молодые люди носят одинаковую одежду, слушают одинаковую музыку. Наблюдается общая тенденция к определенной стандартизации. Хорошо это или плохо? Мы должны остерегаться обывательского националистического подхода к этому вопросу. Ведь устранение множества устаревших и ненужных вещей в конечном счете должно привести при социализме к возникновению единой мировой человеческой культуры. Однако при капитализме эта глобальная «культура» сводится к грубому культурному господству над планетой одной могущественной империалистической державы, подавляющей все остальные культуры ради прибыли. И ничего хорошего в этом быть не может.

Кстати, кто-то упомянул выражения «рабочая музыка» или «рабочее искусство». В действительности ничего подобного не существует. Маркс давно объяснил, что господствующими идеями каждой эпохи являются идеи господствующего класса. А Троцкий объяснял, что пролетариат не может создать собственную культуру до революции в силу условий своего существования при капитализме. С другой стороны, после социалистической революции возникнет не рабочая культура, а подлинно человеческая, социалистическая культура.

Товарищи, мы должны поднять глаза и немного расширить свои горизонты. Мы должны понять, что из нынешнего хаоса, современного кризиса и деградации планеты готовится возникновение новой цивилизации. На протяжении всей истории, когда общественно-экономическая система вступала в кризис, как сейчас вступил в кризис капитализм, это проявлялось во множестве форм: в кризисе семьи, морали, религии и культуры. Все эти явления присутствуют сегодня при капитализме.

В обществе ощущается общее нездоровье, всеобщее чувство упадка и разложения, которое затрагивает и искусство. Посмотрите хотя бы на то, какое искусство создают сегодня. Я считаю себя человеком с очень широкими взглядами, выступаю за художественные эксперименты, интересуюсь новыми идеями. Но когда на художественной выставке в Лондоне демонстрируют овцу, мертвую овцу в формальдегиде, и представляют это как произведение искусства, я начинаю задумываться.

На мой взгляд, это симптом упадка, и люди платят за такое искусство большие деньги. Другие художники создавали произведения, используя собственные экскременты. Все это — я говорю совершенно серьезно — выставляется на продажу и, насколько мне известно, тоже приносит немалые деньги. У англичан есть старая поговорка: «Где грязь, там и деньги». И в мире искусства загнивающего капитализма там, где есть экскременты, находятся и деньги. Буржуазия, как всегда, умеет зарабатывать на чем угодно!

Если искусство представляет собой своего рода зеркало, а оно действительно является зеркалом, в котором общество видит собственное отражение, то перед нами весьма точное отражение буржуазного общества XXI века. Это свидетельство кризиса культуры и ее окончательного упадка. Но в определенном смысле даже такое искусство способно нам кое-что сказать. Оно говорит о том, что культура при капитализме больше не может развиваться. Это очень серьезное послание. Поэтому задача, которая сегодня стоит перед пролетариатом, подобно задаче, стоявшей перед буржуазией в XVII–XVIII веках, заключается в том, чтобы расчистить путь от всего этого хлама и подготовить почву для нового общественного порядка.

Я настаиваю, что это не только экономический вопрос. Поскольку капиталисты не способны использовать колоссальный потенциал, существующий для развития промышленности, сельского хозяйства, науки и техники, рабочий класс должен взять управление обществом в свои руки. Как только рабочий класс обретет власть, перед нами откроются безграничные возможности человеческого развития на основе социалистической плановой экономики.

Вот за что мы боремся. Мы боремся не только за экономическое освобождение пролетариата, но и за душу человеческого рода. Мы боремся за общество, в котором потенциал каждого человека сможет полностью раскрыться. Освободившись от унизительной зависимости и капиталистического рабства, мы наконец поднимемся до своего подлинно человеческого величия и протянем руки к звездам.

В социалистическом обществе люди будут строить прекрасные города, снося уродливые, загрязненные, перенаселенные чудовища, в которые превратились наши современные города, и возводя их заново. Люди могут и должны иметь право жить в красивых домах и создавать подлинно человеческие условия существования. Повседневная жизнь дома, на работе и даже на улицах станет прекрасной. Архитектура перестанет быть Золушкой среди искусств и станет предметом оживленных общественных дискуссий. Она вновь обретет то центральное положение и уважение, которыми пользовалась в Древних Афинах.

Искусство, культура и наука расцветут как никогда прежде. И прежде всего расцветет высшее, важнейшее искусство — искусство самой жизни. Сделать жизнь прекрасной — величайшая из всех задач, ведь у нас есть только одна жизнь. Как диалектические материалисты, мы не признаем представления о загробной жизни. Поэтому мы сами должны позаботиться о том, чтобы человеческое существование перестало быть пустым и бессмысленным, чтобы каждый мог прожить полноценную жизнь и, когда придет время, покинуть ее без сожаления.

Это будет, по словам Фридриха Энгельса, «скачок человечества из царства необходимости в царство свободы». Вот дело, за которое мы боремся, — единственное дело, достойное борьбы. Вдохновленные и вооруженные этими идеями, мы добьемся успеха.

Барселона, июль 2001 года.

Послесловие

Все сказанное выше представляет собой лишь весьма приблизительный очерк огромной и сложной темы. Чтобы рассмотреть ее должным образом, мне потребовался бы целый день для вступительного доклада, а нам всем — целая неделя для обсуждения. Но вполне возможно, что в конечном счете мы подготовим книгу на эту тему, в которой она получит заслуживающее ее подробное рассмотрение.

Австрийский марксист Эрнст Фишер поставил вопрос о значении искусства. Что такое искусство? Он предположил, что посредством искусства человечество стремится к полноценной жизни. Что это означает? В классовом обществе мы не являемся полноценными мужчинами и женщинами. В лучшем случае мы лишь наполовину реализуем себя как человеческие существа. И хотя люди не вполне осознают это, большинство чувствует, что не может полностью раскрыть свой потенциал в этой жизни. Они не понимают почему, но ощущают, что в их жизни чего-то не хватает. Точнее, они чувствуют: «Я что-то упускаю».

Для подавляющего большинства людей главный вопрос заключается не в том, существует ли жизнь после смерти. Главный вопрос — существует ли жизнь до смерти. Именно эта мысль мучает людей. Когда они останавливаются и задумываются о своей жизни, они спрашивают себя: «И это все? Неужели в этом и заключается вся жизнь?». Причина, по которой люди обращают свои надежды к загробному существованию, заключается в том, что они так и не смогли по-настоящему прожить свою земную жизнь. И здесь появляется искусство. Оно позволяет людям мечтать, расширяет их горизонты. Они мечтают о том, что все может быть лучше, что сама жизнь может стать лучше.

Мужчины и женщины, в жизни которых нет любви, ходят в кино и смотрят эти глупые любовные истории, потому что стремятся к подлинной человеческой любви, чувствам и страсти. Их привлекают яркие краски, потому что собственная жизнь лишена красок. Их притягивает даже наркотик религии, потому что они живут в бездушном мире. Я говорю о массах, а не только об интеллектуалах. Многие люди ходят в кино, многие смотрят ужасные телевизионные передачи, которые в Англии называют мыльными операми. Эти передачи — крайне плохая замена реальной жизни, но миллионы людей смотрят их, потому что у них нет собственной полноценной жизни.

В кинотеатре или перед экраном телевизора на протяжении часа или около того они наблюдают действия, переживают волнения и получают небольшое облегчение от бесконечной, утомительной, серой скуки своего существования при капитализме. В этом заключается значение искусства: оно представляет собой мечту, пусть даже смутно подсказывающую, что человечество действительно способно обрести жизнь. И это означает, что в глубине души мужчины и женщины стремятся к иной жизни — к чему-то лучшему, чем то, что у них есть.

Поэтому в определенном смысле всякое искусство потенциально содержит зародыш революции, поскольку выражает неудовлетворенность существующим положением вещей. Разумеется, мы понимаем ограниченность возможностей искусства. Мы понимаем, что для нас оно не является главной областью борьбы. Это лишь еще одна сфера, которую мы должны осмысливать, в которую должны стремиться вмешиваться, устанавливая определенные связи и ведя диалог с лучшими представителями искусства.

Противоречия, находящие выражение в искусстве, не могут быть разрешены посредством самого искусства, поскольку это общественные противоречия, лишь отражающиеся в художественных произведениях. Разрешить их можно только в самом обществе путем революционной борьбы. Поэтому последовательное стремление к свободе и истине в искусстве в конечном счете должно привести на путь социальной революции, к идеям и программе марксизма.