«Семь зим я падал
И еще семь я вставал вновь
Не чувствуя пламени
Я скопил лишь жалость
Склоняясь над собой
Сейчас самое время понять
Чьи голоса врали мне
Чьими молитвами длится мой путь»
Euglena «Семь кругов»
Очередная годовщина убийства Маркелова и Бабуровой ультраправыми вызвала в моей голове воспоминания о том, что представляло собой леворадикальное движение конца нулевых и начала десятых годов. Оно развалилось, но многие его старые болячки продолжают жить в среде левых по настоящее время… Левые больше тянулись к показному радикализму, прямому действию, пышной фразе и интеллектуальной позе, нежели к тому, чтобы по-настоящему стать близкими и понятными рабочему классу, на который они так часто ссылаются, и предложить ему реальную и доступную программу преодоления капитализма. Они считали себя величайшими нисповергателями порядка в своих салонных интеллигентских собраниях с их бесконечными дискуссиями ради самих дискуссий, при этом фактически не меняя ничего и будучи самыми большими консерваторами этого мира, плетущимися за существующим порядком.
Одна из ключевых бед леворадикалов – сочетание элитистского пафоса с чудовищной инфантильностью. Впрочем, ни того, ни другого они настойчиво не замечают. Я знаю это, ведь сам был там, и повинен в таком в прежние дни. Быть может, эта небольшая личная история поможет что-то понять, или по крайней мере задуматься, тем людям, кто имеет самые лучшие намерения и стремится сделать эгалитарное социалистическое общество чем-то большим, нежели просто концептом или радикальной фразой.
Между идеализмом и дегенеративностью
Когда я был подростком, на меня сильно повлияли Crass (британская анархо-панк группа). Я был единственным из моей компании друзей, кто прочитал буклет к альбому Crass «Christ», написанный барабанщиком Пенни Римбо. Он был откровенен. Сейчас уже почти ничего не помню из того буклета, кроме истории Уолли, который попал в больницу, а потом умер. И еще оголтелую анти-компьютерную риторику Римбо. Буклет был написан до того, как интернет стал достоянием широкой общественности. Я был шокирован этой тирадой, потому что увлекался компьютерами.
Я всегда ставил под сомнение авторитеты, даже когда был очень мал. Родителей и старших родственников нередко выводила из себя моя склонность делать то, что было явным вызовом. До сих пор помню в каком шоке была моя бабка, увидев фотографию на которой я позирую в московском храме Василия Блаженного в черной футболке с фирменным лого Misfits в виде здоровенной белой черепушки (в ее представлении это был «какой-то сатанизм»). Я не только не делал того, что мне говорили. Мне нужно было понять цель своего поступка, а если я не понимал, то мне нужно было оправдание. Я знаю, что был не самым простым ребенком.
Я всегда считал, что людям не нужно правительство и государство чтобы быть свободными и делать все, что мы хотим, уважая при этом свободу других. И под этим я подразумевал право действовать, говорить или думать так, как хочется, без помех или ограничений. Но со временем все стремительно усложняется, потому что я усваиваю самый первый либеральный трюизм о том, что моя свобода заканчивается там, где начинается свобода других людей. А значит теперь для меня быть свободным – это также нести ответственность за свои поступки и помнить о других.
Став старше, я понял, что есть люди, которые готовы на все, чтобы добиться своего, в том числе и на подавление свободы других. Я думаю о благополучии других, но я знал и тех, кому нравилось заставлять других страдать. Тогда я считал, что эта проблема решается с помощью принятия собственного набора этических норм и моральных принципов, которые управляли бы моим поведением. «Этичный человек не причинит вреда другим, он будет использовать насилие в качестве крайней меры защиты в случае нападения и постарается не навязывать другим свои убеждения».
Казалось, что свобода может прекрасно работать в отдельной коммуне – группе семей или одиноких людей, которые живут и работают вместе, разделяя имущество и обязанности, – но не то чтобы я сильно задумывался в то время как это может работать на уровне страны, не говоря уже о мире. В коммуне вы можете собрать группу людей, которые в основном придерживаются одинаковых взглядов. На практике обнаруживается, что чем больше людей живет без законов, тем больше среди них будет тех, кто будет злоупотреблять своей свободой и будут причинять вред другим во имя своей личной свободы. Как легко заметить, не у всех одинаковая этика. Конфликты и противоречия неизбежны. Значит чистая этика, особенно в индивидуальном изводе, не решает абсолютно ничего.
В масштабах страны есть люди, у которых совершенно разные этические нормы и представления о свободе. Для кого-то отсутствие закона и проводящего его в жизнь полицейского – не повод сеять хаос, но будут и люди с иным мнением. Я помню, как в нулевых у меня был приятель который рассказывал мне, как он издевался над наркоманами. Он не бил их, но делал резкие движения и выпады, чтобы заставить их грохнуться с ног или сесть на измену. В этом даже не был какого-либо посыла, направленного на то, чтобы доказать им неправильность их поступков или образа жизни. Он просто думал, что это забавно. Я не разделял его энтузиазма и подумал: «Как ты можешь получать удовольствие, причиняя вред другим?» Вспоминая о подобных людях, я понимаю, что если бы с сегодня на завтра государство было бы отменено, без замены его какой-либо упорядоченной организованной силой, способной защитить наилучшие достижения того, что мы называем «цивилизацией», то по ту сторону этого грандиозного события нас бы скорее ждал «Безумный Макс», а не прекрасная мечта Петра Алексеевича Кропоткина. Естественно, я не знал о том, что эта проблема была разрешена Марксом почти 150 лет назад.
Больше пятнадцати лет назад я считал себя анархистом. Не для того, чтобы сеять хаос, а для того, чтобы быть свободным. Отдавая должное культурной значимости самого явления, никогда не разделял месседжа Sex Pistols с их хаосом и разрушением. Они были скорее бойз-бэндом, организованным Малкольмом Маклареном для того, чтобы продавать эстетику бунта и зарабатывать деньги на фрустрированных подростках и богеме.
Я одевался так, как хотел. К 16 годам родители фактически смирились с тем, что я живу как хочу. Я сам выбирал что мне слушать, с кем дружить, пил с друзьями алкоголь и употреблял наркотики. Я знал людей, у которых семья была много хуже, чем у меня. Они были отвергнуты, когда были младше, чем я мог себе представить. Спустя годы, я понимаю, что в некоторых аспектах у меня были замечательные родители (они все еще живы). В конце нулевых я жил в ближнем Подмосковье. В нашей компании друзей были одни панки, разбавлявшиеся иногда случайными контактами с футбольными фанатами. Ирокезы, волосы торчком, кожаные куртки или джинсовки, «гриндерсы» или «мартина» – эстетика тусовки тех дней. Иногда были демонстрации с баннерами, черно-красными флагами и лозунгом «Никакой войны, кроме классовой!», в котором не было ничего неправильного, помимо того, что скандирующие не особо понимали о чем именно они скандируют. Мы ощущали себя особенными и стоящими выше, чем «обывалы» поглощенные конформизмом. С тех времен у меня начались неприязненные отношения с полицией.
Отдельной формой приключений тогда становятся периодические драки с ультраправыми, случавшиеся спонтанно или в форме запланированного «накрыва». В одной из таких, получив добротный удар в бровь с рассечением, я узнал о том, как поразительно много крови может вытечь из казалось бы небольшой раны если она находится в правильном месте. Трудно передать специфику ощущений, когда один из твоих глаз заливает красной жижей до такой степени, что ты час просто не можешь его открыть…
Завод дает прививку от глупости
Мы были анархистами с некоторой долей заморочки по рабочизму и часть из нас даже устроилась работать на кирпичный завод чтобы вести там агитацию (пришлось подстричься). Нам пришлось выучить несколько уроков о том, насколько были неадекватны наши представления о том, как общаться с рабочими и доказывать свою точку зрения, прежде чем удалось, наконец, организовать забастовку. Из-за этой авантюры я чуть не завалил первую сессию в университете, так как совмещение учебы в ВУЗе с работой на производстве является почти нереальным.
Но опыт пошел всем нам на пользу – мы по-настоящему поняли что значит быть частью рабочего класса как в процессе труда, так и в забастовке. Но этот же опыт и оттолкнул нас от прежних примитивных и пронизанных взаимоисключающими параграфами анархистских взглядов. У многих левых, которые на разные лады склоняют слово «рабочий» (как существительное, так и как прилагательное), о реалиях жизни класса и его настроениях часто весьма смутные представления, как правило потому, что они никогда не работали на производстве, либо почерпывают свои представления из сомнительной апокрифической публицистики.
Когда мне исполнилось двадцать, я стал одеваться менее по-панковски (больше не носил торчащие волосы и не заплетал их в грязные дреды, куртку с логотипами групп, рваные джинсы и тд). Обычно у меня были длинные волосы, футболка с изображением группы, куртка-бомбер и кеды. Я также переехал в Москву, где разношерстная богемная публика встречается чаще. Тогда же я тихо порвал с «Автономным действием», чье существование представлялось все более бессмысленным цирком. Хотя тогда я еще не предполагал что раскол организации после «болотных протестов» начнется с вопроса о том, стоит ли анархистам носить на демонстрациях радужные флаги. Это было пятнадцать лет назад, и с тех пор у меня было несколько случаев задержания полицией.
Насилие и демократия
К тому времени я уже полагал, что безгосударственное общество могло бы прийти к согласию в отношении того, какие действия считаются допустимыми или недопустимыми, через выраженное мнение большинства людей. Это то, что называется демократией. Если большинство считает, что что-то хорошо, то это действительно хорошо. Vox populi vox Dei. Разные люди по-разному думают о том, что считать хорошим, а что плохим. Я мог считать что-то плохим, а человек, совершающий некое действие, думает, что это нормально. Это одно из обстоятельств, о которых я не задумывался как следует, когда был подростком. Хотя старые привычки по-прежнему не позволяли достаточно последовательно и четко увязать разные мотивации с объективным положением человека в рамках общественно-экономической системы.
Весь массив анархистской литературы не мог дать конкретного ответа, как обеспечить исполнение установленных большинством норм если мы убираем из картины мира силовой аппарат государства. Самый близкий к сути, и свойственный части анархистов, ответ – самоорганизованное ополчение народа. Но это возвращает к вопросу о том, что некая форма навязывания все же имеет место – меньшинство должно принять волю большинства, – также как и некая форма организации, в которой у разных людей будет разная степень авторитета и влияния даже в отсутствие формально писаных законов и обособленного силового аппарата. То есть речь о власти.
Стать человеком
Итак, мое мнение изменилось с тех пор, как я был подростком. Изменились и мои отношения. Я уже не так часто одеваюсь как панк, как когда был подростком. Для меня очевидно, что персональная этика и лайфстайл не могут быть ответом на вопрос о том как изменить общество. Демонстративная радикальность не самоценна и не гарантирует революции. В некотором смысле слова, я – «цивил». Но я по-прежнему верю, что мир без государства возможен. Но его создадут своими руками не «левые» снобы или пропитанные гошистским пафосом «интеллектуалы», а рабочие, которые могут быть ныне загнаны в отсталость и серость. Потому что, в рамках большой картины, у них нет иного выбора, кроме как быть наиболее передовым революционным классом. «Если надежда есть, то она в пролах».
Кроме того, я начал понимать роль правительства в распределении материальных благ в обществе, системе социальной защиты и т.д. Мне также удалось своими глазами увидеть, что представляли собой пресловутые «либертарные коммуны», которыми мы прежде грезили, когда я посетил несколько берлинских сквотов. Они имели больше отношения к чернорыночным наркопритонам, нежели эгалитарным некапиталистическим добровольным объединениям производителей. Вот что могли предоставить в качестве результата своих действий западные «либертарии», которых мы считали самыми передовыми. Не говоря уже о том, что без защиты якобы ненавистных им государства и полиции, эти сквоты просто не могли бы существовать и были бы быстро разогнаны даже относительно небольшой бандой фашистов.
Именно здесь я навсегда распрощался с князем Кропоткиным и стал открыт для марксизма, который давал действительный ответ на то, как сделать преодоление государства реальной программой, а не просто инфантильной индивидуалистической мечтой. В трудах Троцкого я нашел ответы на вопросы, на которые никогда не смогут вразумительно ответить ни анархисты, ни полу-анархистские «левые коммунисты», отличающиеся главным образом еще большей путаницей – классические «бакунисты» хотя бы делают вид или правда замечают несостыковки в собственных декларациях, и пытаются что-то сделать с этим.
Многие радикальные левые, пропитавшиеся академическим духом, смеются над крупными институциональными политиками и презирают их за простоту речи и создание ими «упрощенной картины мира». Я – нет. Более того, я утверждаю, что они намного умнее и хитрее, чем об этом думают снобы. По настоящее время, эти самые политики имеют то огромное преимущество перед леворадикальными интеллектуалами, что по крайней мере огромная масса простых людей сможет понять то, что они им говорят и считать это. По ту сторону Атлантики Трамп прекрасно продемонстрировал как это работает…
Есть не широко известная в России шутка, выглядящая анти-троцкистской, но которую на самом деле стоило бы применить к широкому кругу леворадикалов, не относящихся к троцкистской ортодоксии:
«Всем известно, что удар ледоруба Рамона Меркадера остановил работу мозга Троцкого. Но что остановило работу мозга его живых последователей? Сложный вопрос»
Радикальные левые интеллектуалы будут обречены терпеть крах до тех пор, пока они не усвоят того, что их максималистская радикальная мечта так и останется мечтой пока они не научатся жить в ритме настроений и надежд реальных трудящихся людей, а не тех фантомов, что они создали в своих фантазиях, а также научатся отвечать им понятным языком вместо того, чтобы тешить свое раздутое эго псевдоинтеллектуальными текстами. Повзрослейте или сдохните.