Оригинальная публикация на сайте marxist.com от 22 декабря 1989 г.
Эта статья Алана Вудса была написана в 1989 году к 200-летию Великой французской революции, с новым введением автора. Алан Вудс объясняет внутреннюю динамику революции и, прежде всего, роль, которую сыграли массы.
Введение 1999 года
Статьи, воспроизведенные ниже, были написаны к 200-летию Великой французской революции. События, описанные здесь, столь же актуальны и вдохновляющи сегодня, как и тогда. Французская революция — неиссякаемый источник уроков для современных социалистов и активистов рабочего класса. Поэтому нынешняя публикация не требует особых оправданий. Однако, поскольку упомянутые статьи были написаны десять лет назад, они содержат несколько отсылок к современной сцене, которые, возможно, уже не столь актуальны, как тогда. В частности, ссылки на Горбачева и его реформы (известные как «перестройка» и «гласность») теперь выглядят как древняя история. Я лишь замечу здесь, что в то время, когда все славили великие реформы Горбачева, мы объясняли, что перестройка неизбежно провалится. Это предсказание подтвердилось. Но вместо того, чтобы привести к политической революции, которая вывела бы СССР к подлинному социализму, напрочь прогнивший сталинистский режим привел к капиталистической контрреволюции с самыми катастрофическими последствиями для всех народов бывшего Советского Союза. Однако это не тема настоящего эссе.
Сначала я подумывал переписать статьи. Но это заняло бы слишком много времени. Поэтому я решил переиздать их в том виде, в каком они есть, но с вступительным эссе, в котором я мог бы воспользоваться случаем, чтобы подчеркнуть и развить некоторые из рассматриваемых главных тем. Разумеется, интерес к Французской революции не ограничивается Францией. Как и русская революция, она принадлежит к категории поистине великих исторических событий, универсальных по своему содержанию. Современному социалисту, желающему понять, что такое революция, было бы полезно глубоко изучить события 1789–1793 годов. Равно как и тому, кто хочет понять механику сталинского перерождения Русской революции, внимательное изучение возвышения бонапартизма во Франции дает весьма ценные ключи и прозрения.
Сегодня, десять лет после падения Берлинской стены, буржуазия развернула беспрецедентное идеологическое контрнаступление против самой идеи революции и социализма. Суть этого контрнаступления такова: единственно возможная система — это капитализм. Первейший долг марксистов — ответить на эту ложь и показать, что капитализм столь же обречен, как был обречен режим Людовика XVI и Марии Антуанетты. Сегодня, как и тогда, революционная теория играла ключевую роль. Путь к революции был подготовлен замечательным поколением мыслителей и философов, которые подвергли радикальной критике установленный порядок. Роль революционной теории столь же велика сегодня — фактически даже больше. Институты, мораль, религия, политика и предрассудки данного общества — это мощные барьеры, преграждающие путь к переменам. Их необходимо оспорить и разоблачить как предварительное условие для фундаментального изменения общества.
Роль масс
Внимательное изучение Французской революции (как и русской) дает полное противоядие от клеветы, будто революции — дело крошечных горсток заговорщиков и демагогов. Роль масс фундаментальна в продвижении революции вперед на каждом этапе. А когда это активное участие масс идет на убыль, революция полностью останавливается и обращается вспять. Так было и во Франции, и в России, и это привело непосредственно к реакции — сначала термидорианского, а позднее бонапартистского толка. Невозможно читать вдохновляющую историю Французской революции в период ее восхождения без глубокого чувства гордости за достижения революционного народа. Вот ответ всем трусам и скептикам, которые сомневаются в огромном потенциале, присутствующем повсюду в массах.
Троцкий определяет революцию как момент, когда массы, то есть миллионы обычных мужчин и женщин, начинают участвовать в политике, брать свою жизнь и свою судьбу в собственные руки. Революция встряхивает общество до основания и мобилизует слои, прежде инертные и «неполитические». Роль женщин во Французской революции — наглядная иллюстрация этого факта. Одним из самых решающих моментов революции было пятое октября 1789 года, когда шесть или семь тысяч парижских женщин прошли под проливным дождем в Версаль, чтобы потребовать хлеба и заставить короля переехать в Париж. Мужчины, устыдившись, присоединились к этой странной процессии «пекаря, жены пекаря и сына пекаря», которая превратила короля Франции в фактического пленника революционного народа.
Вожди Французской революции были великими людьми. Мирабо был великим оратором и способным государственным деятелем. Дантон был фигурой крупнее самой жизни, точкой сплочения Революции в момент страшной опасности. А Робеспьер, при всех своих недостатках, был мужественным представителем того крыла якобинцев, которое опиралось на массы парижской бедноты и полупролетариев, чтобы двигать Революцию вперед. Как и следовало ожидать, позднейшие буржуазные критики Революции приберегли всю свою самую ядовитую злобу для наиболее последовательно революционных фигур. Робеспьера, после того как его поносили целыми поколениями, теперь удостаивают неохотного признания. Но Марат, этот удивительно мужественный человек, все еще третируется как дохлая собака, тогда как такие люди, как Эбер, самый последовательный вождь масс, почти вовсе не упоминаются.
Но величайший протагонист Революции не имеет имени. Это сам революционный народ — те бесчисленные неизвестные и невоспетые герои и героини, которые были главной пружиной всего процесса. Там, где массам вообще позволяют играть какую-либо роль, она традиционно сводилась к роли своего рода бессловесного стада животных, вовлеченного в слепой бунт против страданий. Эта версия также не соответствует истине. Стихийное движение масс, правда, играло важнейшую роль. Но даже здесь движение не было полностью стихийным. У него были свои местные вожди, хотя большинство их имен не сохранилось. Они были организованы в нечто эквивалентное политическим партиям.
Основной ячейкой Революции, особенно в Париже, но также и в провинциях, был клуб и тайное общество. Невозможно переоценить важность таких организаций, как революционные клубы, образцом для которых служил Якобинский клуб («Общество друзей конституции») в Париже. Здесь массы приходили обсуждать животрепещущие вопросы дня, слушать самых популярных вождей, приветствовать и освистывать, спорить — решать. Через посредство своих клубов массы оказывали давление на избранных депутатов Национального собрания; они мобилизовали общественное мнение; они служили фокусом, направляющим недовольство. Во многом они играли роль, аналогичную роли Советов в русской революции. И так же, как в Советах, прогресс революции измерялся подъемом и падением политических течений в клубах, в которых более крайнее течение всегда сменяло более умеренное — до тех пор, пока Революция окончательно не исчерпала себя и не выдохлась. Подобный процесс можно наблюдать и в Английской революции середины XVII века, где армия нового образца Кромвеля играла роль, аналогичную как клубам, так и Советам.
К концу 1790 года Якобинский клуб в Париже насчитывал 1100 членов — почти все из радикального среднего класса. Ко времени падения монархии к нему было приписано более тысячи местных обществ, а в составе членства росло число ремесленников и других пролетарских и полупролетарских элементов, хотя руководство оставалось твердо в руках профессионалов из среднего класса, таких как Робеспьер. Еще важнее была Парижская Коммуна и многочисленные местные коммуны, которые подражали ей в провинциях. В июне 1789 года 407 избранных делегатов Генеральных штатов обосновались в парижской ратуше (Отель-де-Виль) как своего рода неофициальное муниципальное правительство. К декабрю 1789 года местные восстания учредили подобные органы в городах и деревнях по всей Франции. Эти органы стремились объединиться, образуя фокус и организационный центр революционного движения. Особенно ярко это проявилось в Париже, но было характерно и для других районов.
В августе 1792 года рабочие районы Парижа стали центром восстания против Законодательного собрания, штурма Тюильри и ареста короля. Они требовали всеобщего избирательного права для мужчин и избрания нового Национального конвента. Они также создали революционное правительство, или «Коммуну», в Париже. В нее был избран Робеспьер. Коммуна находилась под господством крайнего крыла парижских якобинцев. Фактически это создало ситуацию, аналогичную двоевластию в русской революции после Февральской революции. Она заседала рядом с Национальным собранием и оказывала на него постоянное давление. Она служила базой для Робеспьера и левого крыла якобинцев. Под давлением Коммуны в конце 1792 года был наконец избран однопалатный Национальный конвент на основе всеобщего избирательного права для мужчин. Это была движущая сила, толкавшая Революцию вперед.
Вопрос о насилии
Враги революции всегда пытаются запятнать ее образ обвинениями в насилии и кровопролитии. На деле насилие масс неизбежно является реакцией на насилие старого правящего класса. Истоки Террора следует искать в ответе революции на угрозу насильственного свержения со стороны как внутренних, так и внешних врагов. Революционное правительство предложило «братство и помощь» всем народам, готовым последовать примеру Франции и бороться за свою свободу. Интернационалистский дух Революции нашел выражение в декабрьской резолюции Национального собрания, провозгласившей, что на любой территории, занятой армиями Революции, будут упразднены феодальные повинности, а собственность Церкви и аристократов — конфискована. Война в Европе теперь означала революцию. Это было причиной впечатляющих успехов французских революционных армий, которые победоносно наступали по всем направлениям против монархически-феодальной реакции.
Революционная диктатура опиралась на революционную войну. Активная поддержка масс была гарантирована сочетанием войны против внешних врагов с классовой войной внутри страны. При Робеспьере Национальное собрание принимало энергичные меры против богатых, особенно против нуворишей-спекулянтов. Были также меры в пользу бедных. Налогообложение и конфискация были направлены на перераспределение богатства. Закон о максимуме пытался контролировать инфляцию путем установления потолка роста цен. В период своего восхождения Террор был оружием в руках масс, направленным против врагов Революции — аристократов, землевладельцев, предателей-буржуа и непокорных священников. Правда, многие другие также стали жертвами, особенно в районах, где бушевала гражданская война, но намерение состояло в том, чтобы искоренить и запугать реакционеров. Это признают даже серьезные историки, в целом критически настроенные к Робеспьеру и Террору.
«Каким бы ужасным он ни был, — пишет Дэвид Томсон, — если сравнивать его с преступлениями современных диктатур, Террор был умеренным и относительно избирательным». (Thomson D. Europe Since Napoleon. P. 41.)
Но жертвами Террора, в период его упадка, становились революционеры. Разница фундаментальна. В Белом терроре, последовавшем за падением Робеспьера, помимо 90 якобинских вождей, немедленно казненных, бесчисленное множество революционеров было убито тайно. Реформы якобинцев были заменены контрреформами. Максимум был отменен. Реакционным эмигрантам было разрешено вернуться, тогда как революционеров убивали или заключали в тюрьмы. Дэвид Томсон дает яркую картину классовой природы новой Директории и ее сторонников:
«Новый правящий класс, поддерживавший меры Директории, как и позднейшего Конвента, включал дельцов и финансовых спекулянтов, армейских подрядчиков и землевладельцев-крестьян — все те элементы среднего класса, которые больше всего нажились на революции и войне. Эти новые богачи, вульгарные по вкусу и беспринципные в привычках, хотели прежде всего закрепить и приумножить свои приобретения». (Ibid. P. 44.)
Франция и Россия
За исключением одного слова, приведенное выше описание в точности применимо к выскочкам-бюрократам, узурпировавшим власть в России после смерти Ленина и преследовавшим настоящих большевиков с таким же рвением, с каким термидорианские реакционеры во Франции охотились на якобинцев и угнетали их. В обоих случаях мы имеем дело с мелкобуржуазной реакцией против революции, в тот момент, когда массы, изнуренные годами напряжения и жертв, начали впадать в пассивность и безразличие. Это причина поражения якобинцев во Франции и сторонников Троцкого в России от рук людей, во всех отношениях стоявших ниже их морально и интеллектуально.
Разумеется, классовое содержание Французской революции отличалось от классового содержания Октябрьской революции. Любая историческая аналогия справедлива лишь в определенных пределах. Термидорианцы были представителями восходящей буржуазии, которая и стала подлинным бенефициаром Французской революции. Сталинистская бюрократия не являлась классом в марксистском смысле этого слова. Она не владела средствами производства, а была лишь паразитическим наростом на теле рабочего государства. Ее власть и привилегии зависели от национализированных форм собственности, установленных Октябрьской революцией. Чтобы защитить эти новые формы собственности от буржуазных элементов в России, сталинисты были готовы опереться на рабочий класс и нанести удары по кулакам и нэпманам. Но делали они это не для возвращения к демократическому советскому режиму, созданному Лениным и Троцким, а для возведения чудовищной тоталитарной карикатуры на рабочее государство. Если во Франции кристаллизация буржуазной революции при Наполеоне привела к буржуазному бонапартизму, то в России вырождение пролетарской революции при Сталине привело к пролетарскому бонапартизму.
Учитывая буржуазный характер Французской революции, иной исход был невозможен. Правда, Революция добилась столь больших успехов благодаря участию плебейских масс. Именно поэтому она зашла дальше, чем было реально возможно на буржуазной основе. Массы следовало поставить на место и преподать им урок! Это проявилось в кровавом подавлении ряда восстаний в течение 1795 года, и особенно октябрьского восстания в Париже, которое утопили в крови генерал Баррас и его молодой подчиненный Наполеон Бонапарт.
Последним вздохом Революции стал эпизод, вошедший в историю как «Заговор равных», возглавленный Франсуа-Ноэлем («Гракхом») Бабефом в 1796 году. В последней отчаянной попытке остановить сползание к реакции и в знак протеста против власти и привилегий богатых в Париже был создан новый клуб — Общество Пантеона. Старые мечты Революции вновь пробудились. В клубе активизировались прежние якобинцы; его заседания проходили при свете факелов в крипте, а сам клуб выпускал газету «Le Tribun». Почувствовав, что этот клуб может стать центром нового восстания, Директория в феврале 1796 года поручила самому генералу Бонапарту закрыть его.
Крайнее левое крыло клуба во главе с Бабефом создало повстанческий комитет из шести человек («Тайную директорию») и начало готовить восстание. Но это были лишь пустые формы движения, содержание которого уже исчезло. Движение Бабефа одновременно опоздало и возникло слишком рано. Оно опоздало, чтобы вдохнуть новую жизнь в движение, уже завершившее свой путь и достигшее исторических пределов, и возникло слишком рано, чтобы начертать на своем знамени лозунг социалистической революции, время которой еще не наступило. Заговор Бабефа с самого начала был обречен. Его цели были утопичны: возвращение к Конституции 1793 года и возрождение первоначального идеализма и искренности Революции. Повернуть время вспять было невозможно. Но в одном отношении движение Бабефа указывало путь не назад, к 1793 году, а вперед, в будущее — к борьбе рабочего класса за социализм. Оно начертало на своем знамени идею «Республики равных», в которой коммунизм устранит различия между богатыми и бедными.
Говорят, и не без основания, что Церковь построена на крови мучеников. То же верно и для революционного движения и движения рабочего класса в целом. Восстание равных было мужественным актом неповиновения и призывом для будущих поколений, мощно отозвавшимся сквозь века. Его организаторов нельзя винить за то, что они не понимали: материальные условия для бесклассового общества еще должны были вызреть при капитализме. Это великое открытие сделали лишь Маркс и Энгельс полвека спустя. Важно то, что они сохранили верность своему народу и никогда не сдавались, предпочитая смерть позорной капитуляции. Они потерпели поражение — и не могли не потерпеть его, — но оставили после себя знамя и традицию для будущих поколений. Точно так же троцкистская Левая оппозиция, возглавившая борьбу против сталинской политической контрреволюции в России, создала традицию, на которую могли опереться будущие поколения. Они принесли себя в жертву, чтобы сохранить незапятнанное знамя и традиции Революции.
Бабеф отнюдь не был безнадежным утопическим мечтателем. Он был практическим революционером и предпринял все практические шаги для обеспечения успеха восстания. Подготовка была тщательной. Оружие было складировано; боеприпасы запасены; разработаны планы действовать по условному сигналу, чтобы захватить ключевые общественные здания и пекарни. Но фатальная слабость всего предприятия проявилась в том, какое значение заговорщики придавали проникновению в армию, полицию и администрацию. Это было молчаливым признанием изменившегося характера ситуации. Массы были истощены и пассивны. Их недовольство выражалось в ропоте и молчаливых проклятиях в адрес Директории, но прежний боевой дух уже отсутствовал. Вот почему Бабеф возлагал преувеличенные надежды на внедрение в армию и государство своих революционных агентов. При этих обстоятельствах движение неизбежно приняло форму заговора — движения, разворачивавшегося, так сказать, за спиной масс.
В такое движение агентам режима было легко проникнуть. Как Сталин, бывший большевик, прекрасно сознавал опасность небольшой революционной организации, так и бывшие якобинцы Директории не были чужды революционной тактике и смогли с самого начала внедрить своих шпионов в ряды заговорщиков. Накануне восстания они нанесли удар. Вожди были арестованы и преданы суду. Этот ранний предок сталинских показательных процессов был задуман, чтобы вселить ужас в массы и во всех, кто бросит вызов новой аристократии. Он проходил перед специальным судом (то есть таким, который наверняка вынесет требуемый вердикт) и длился три месяца. Но здесь аналогия с московскими процессами заканчивается. Тогда как сталинские жертвы были лишены всякой возможности защищаться или излагать свои взгляды, Бабефу, по крайней мере, было позволено использовать суд, чтобы атаковать режим и пропагандировать свои коммунистические и революционные идеи. Достойно защитив свое дело, Бабеф попытался обмануть гильотину, лишив ее жертвы через самоубийство, но потерпел неудачу. Казнь Бабефа была последним актом пресловутого Белого террора, которым завершается история Французской революции. После этого курс всегда шел по нисходящей.
После гнилой и коррумпированной Директории приходит столь же гнилая и коррумпированная личная диктатура Бонапарта, которая восстановила все внешние атрибуты старого аристократического порядка, сохранив при этом главное социально-экономическое завоевание Революции: передачу земли крестьянству. Отсюда фанатичная преданность французского крестьянства Бонапарту и его преемникам. Бонапартизм — это, по сути, правление меча — личная диктатура военного силача. Но у него есть и другая особенность. Бонапартистский диктатор склонен балансировать между классами, представляя себя воплощением Нации, стоящим над всеми классами, над добром и злом. Атакуя Левых, Директория наклонила баланс далеко вправо. Роялисты в Конвенте почуяли кровь и становились все смелее. В сентябре 1797 года Директория была вынуждена обратиться за помощью к Бонапарту, чтобы изгнать новоизбранных роялистов из Конвента. Этим роковым шагом Бонапарт превратился в верховного арбитра власти во Франции. Серия политических кризисов создала условия для неизбежной развязки. 9 ноября (18 брюмера по революционному календарю) Бонапарт захватил власть в результате переворота при поддержке Барраса и Сийеса. Формула новой Конституции точно передает природу бонапартистского режима: «Доверие снизу; власть сверху».
Как Сталин включал в свой режим бывших царских чиновников, так и среди окружения Наполеона было много бывших роялистов. Были восстановлены многие старые атрибуты прежнего режима. Законодательство реформировалось в контрреволюционном духе. Положение женщин ухудшилось вследствие усиления власти отца над женой, детьми и семейным имуществом. Жены были подчинены мужьям, развод стал сложнее. Прежде всего новый Кодекс подчеркивал священность частной собственности. Вместе с тем он твердо защищал имущественные права тех, кто приобрел бывшие земли аристократии и Церкви. Именно это обеспечило новому режиму слепую преданность крестьян, видевших в нем гарантию социальных и экономических завоеваний, полученных благодаря Революции. Только этим и объясняется фанатичная преданность французского крестьянина — а значит, и французской армии — Наполеону Бонапарту.
Эти несколько размышлений о Французской революции дают лишь слабое представление о масштабе темы. Но если эти статьи послужат тому, чтобы разжечь аппетит читателя к более глубокому изучению истории Революции и к извлечению необходимых выводов, усилия не окажутся напрасными.
Лондон, 22 декабря 1999 года.
Часть первая: 1789 год, падение Бастилии
200-летие взятия Бастилии стало во Франции поводом для общенациональных празднеств, потока книг, статей и телепрограмм, предлагающих мнения на любой вкус.
Однако за всей этой шумихой призраки 1789–1793 годов начинают беспокойно шевелиться. Современные потомки той самой буржуазии, которая была главным выгодоприобретателем революции, переживают кризис идентичности в отношении собственного прошлого. Как выразился один журналист, «хотя все серьезные политики во Франции являются республиканцами, только левые полностью довольны событием, положившим начало республике».
Предложение мэра-коммуниста Тьонвиля установить бюст Робеспьера на городской площади вызвало ожесточенный спор, в ходе которого один правый муниципальный депутат назвал якобинского лидера «аятоллой Хомейни своего времени».
Формально «празднуя» Революцию роскошными приемами и речами, правящий класс и его представители тщательно следят за тем, чтобы подлинное значение этого великого события оказалось погребено. Самые невежественные комментаторы провозглашают, будто Французская революция «доказывает», что революция всегда заканчивается слезами. Более изощренные фальсификаторы истории заново «берут» Бастилию, не покидая удобных кабинетов, и неопровержимо доказывают, что Революции на самом деле никогда не было, а если и была, то после нее все осталось точно таким же, как прежде.
Между тем Французская революция была одним из величайших событий в истории человечества. Даже сегодня она остается неисчерпаемым источником уроков для рабочего движения. Однако здесь необходимо сразу сделать первое предостережение. Французская революция была буржуазной революцией, и было бы совершенно ошибочно пытаться проводить точные параллели между происходившими тогда процессами и движением современного пролетариата. Такие попытки неизбежно привели бы ко всевозможным анахроничным и ненаучным выводам.
В рассматриваемый нами период пролетариат в современном смысле этого слова во Франции почти не существовал. Правда, уже имелось несколько крупных предприятий, например текстильная мануфактура Van Robais в Абвиле, где работало 12 000 человек, или Анзенские угольные копи у бельгийской границы, насчитывавшие 4 000 работников. Однако в целом промышленность, особенно по сравнению, например, с Британией, находилась в состоянии крайней отсталости.
В 1789 году, например, во Франции имелось 900 прядильных машин «Дженни», тогда как в Британии — 20 000. Во всем Париже было лишь 50 фабрик, на каждой из которых работало от 100 до 800 человек. Как правило, французская промышленность еще не вышла за рамки ремесленного и кустарного производства, которое нередко велось на полуфеодальной основе под удаленным контролем купцов-предпринимателей.
Крупная промышленность, в той мере, в какой она существовала, во многом была обязана государству. Но нормальному развитию капитализма препятствовали государственное вмешательство и феодальные ограничения.
В 1789 году в городах проживало лишь 15 % населения. Париж с населением около полумиллиона человек был безусловно крупнейшим городом страны, что позволило ему сыграть решающую роль в последовавших событиях.
Основную часть населения составляли крестьяне, и аграрный вопрос, как всегда в буржуазной революции, имел центральное значение. Такие историки, как Альфред Коббен в книге Миф Французской революции, пытались доказать, что Французская революция не была буржуазной, в частности потому, что феодализм якобы был упразднен еще до 1789 года.
Действительно, крепостное право для большинства крестьян было отменено еще до 1789 года, хотя отдельные его очаги сохранялись в некоторых частях Франции — во Франш-Конте и Ниверне. Коббен утверждает, что «феодальная аристократия не только перестала управлять страной, но даже перестала владеть значительной частью земли». Однако это дает крайне одностороннее представление о реальном положении французской деревни до 1789 года.
Несмотря на отмену крепостного права, лишь около четверти крестьян владели землей. (См. George Rude, Revolutionary Europe, P.23) Более половины составляли бедные издольщики — метайеры, не имевшие собственного капитала и делившие урожай с землевладельцем пополам, а около четверти были безземельными батраками либо арендовали крошечные участки.
Как и в царской России, где крепостное право было отменено в 1861 году, эта мера никоим образом не облегчила положение крестьянства, а, напротив, усилила нищету и бедствия подавляющего большинства, одновременно создав благоприятные условия для меньшинства зажиточных крестьян.
Во Франции отмена крепостного права также создала слой зажиточных крестьян — laboureurs, — что никак не изменило бедственного положения огромного большинства даже среди крестьян-собственников, не говоря уже о безземельных крестьянах. Дробление земель создало множество экономически нежизнеспособных хозяйств, которые могли обеспечить лишь самое скудное существование. Возникшее в результате «аграрное перенаселение» привело к тому, что к 1777 году более миллиона человек официально числились нищими.
Этот сельский полупролетариат стекался в города, где промышленность, все еще находившаяся на самой примитивной стадии развития, не могла его поглотить. Оставшиеся в деревне существовали за счет попрошайничества или сезонной работы у землевладельцев либо laboureurs. В неурожайные годы они становились легковоспламеняющимся материалом для бунтов и разбоя.
Кроме того, отмена крепостного права вовсе не означала отмены других феодальных «прав», которые продолжали существовать: барщины — обязательной трудовой повинности, сборов за пользование дорогами и мостами, пошлин на ярмарках и рынках и тому подобных платежей, сборов при передаче земли внутри владения, чиншей, земельной ренты и повинностей в денежной или натуральной форме, охотничьих привилегий, права содержать кроликов и голубей, а также головокружительного множества других прямых и косвенных налогов.
Наряду с землевладельцами подобные поборы имели право взимать церкви и монастыри. В некоторых районах им даже принадлежали крепостные. Как объясняет Алексис де Токвиль, тот факт, что некоторые из этих прав вышли из употребления или взимались в разных регионах неравномерно, лишь еще сильнее подчеркивал анахроничность феодальных прав и делал само их существование еще более невыносимым.
Ситуацию усугубляло государство, взимавшее тяжелые налоги, включая прямой налог талью, «двадцатину» — vingtième, от которой дворяне, духовенство и чиновники обычно освобождались, — а также целый набор косвенных налогов. Не менее 10 % королевских доходов обеспечивал налог на соль — габель. Существовали как внутренние, так и внешние таможенные пошлины — traites, — а также акцизы — aides — и другие косвенные налоги, тяжким бременем ложившиеся на бедняков.
Необходимость повышать налоги, в свою очередь, отражала кризис абсолютистского государства. Череда неудачных войн, кульминацией которых стало участие Франции в Войне за независимость США 1778–1783 годов, опустошила казну. Королевский долг вырос с 93 миллионов фунтов в 1774 году до 300 миллионов в 1789 году. Королеву прозвали «мадам Дефицит». Режим оказался перед угрозой банкротства в самом буквальном смысле слова.
Падение реальной заработной платы из-за инфляции в сочетании с усилением налогового бремени вызвало волну крестьянских восстаний, или «жакерий», которые с 1782 года и вплоть до самой революции стали почти постоянным явлением. Они охватывали одну провинцию за другой — Пуатье, Визий, Севенны, Виваре, Жеводан. В 1786 году забастовка лионских ткачей шелка показала обществу, что рабочий класс уже начинает расправлять плечи.
Диалектическое противоречие заключается в том, что революция всегда начинается сверху. Правящий класс, уже не способный двигать общество вперед, начинает ощущать, что сам превратился в препятствие на пути прогресса. В верхах возникают трещины и расколы, поскольку их представители пытаются найти выход из тупика.
Уже в предшествующие десятилетия ветер перемен начал ощущаться в рядах интеллигенции — наиболее чуткого барометра общественных настроений. В трудах Монтескье, Дидро, Вольтера, Д’Аламбера и Руссо идеологические основы Старого порядка подверглись всесторонней критике. Религия, абсолютная монархия и неравенство были вынуждены держать ответ перед судом «Разума» задолго до того, как их осудили революционные трибуналы.
Революция в идеях предвосхитила реальную политическую и социальную революцию, которая молча зрела в недрах старого общества. Она дала восходящей буржуазии философский казус белли для наступления на старый порядок.
Напротив, тупик Старого порядка проявлялся в картине морального и интеллектуального разложения правящей клики. Двор Людовика XV больше всего напоминал высококлассный бордель, где господствовали любимые королевские фаворитки — Помпадур и Дюбарри. Всепроникающий запах коррупции окружал и двор его преемника Людовика XVI и его жены Марии-Антуанетты, ненавистной «австриячки», которая незадолго до начала революции оказалась замешана в скандальном «деле об ожерелье».
Чувствуя, как земля уходит из-под ног, Людовик отчаянно попытался реформировать финансовую систему, стоявшую на грани краха. Подобно Горбачеву в наше время, он намеревался осуществить частичную реформу сверху, чтобы предотвратить революцию снизу. Один за другим назначались финансовые «реформаторы»: Мопу при Людовике XV; Тюрго, Неккер и Калонн при его преемнике. Но каждый из них спотыкался об одно и то же главное препятствие — категорический отказ аристократии платить налоги.
И здесь дилемма Людовика напоминает дилемму Горбачева и целого ряда «реформаторских» царей и китайских императоров: как заставить правящую аристократию или бюрократию отказаться от части своих привилегий ради спасения системы в целом? Иными словами, как добиться невозможного.
Некоторое время Неккер творил финансовые «чудеса», целиком заключавшиеся в получении новых займов, которые лишь ухудшали положение. Когда в 1786 году его сменил Калонн, возможности для новых заимствований наконец иссякли. Людовику не оставалось ничего иного, кроме как стиснуть зубы и предъявить аристократии факты жизни — так, как их видела казна.
Однако дворяне в ответ предъявили факты жизни в собственном понимании. Их сопротивление было организовано через «парламенты» — не парламенты в современном смысле слова, а судебные учреждения, пережитки Средневековья, в которых господствовала аристократия и которые она использовала для защиты своих корыстных интересов как от короля, так и от Церкви.
С началом конфликта между королем и парламентами по поводу налогообложения раскол внутри правящего класса стал открытым. Ирония заключается в том, что реакционный Парижский парламент на некоторое время превратился в крайне неожиданную точку концентрации народного недовольства монархией.
Система сбора налогов начала рушиться, а верность армии — даже офицерского корпуса — оказалась под вопросом. Арест ключевых членов парламентов и приостановка деятельности Парижского парламента 8 мая 1788 года лишь вывели протест на новый уровень.
Массы начали внимательно следить за происходящим, разбуженные открытой войной между монархией и парламентами. Беспорядки произошли в Бордо, Дижоне, Париже и Тулузе, а более серьезные восстания — в Бретани и Дофине.
Столкнувшись с перспективой общенационального восстания, король отступил. Парижский парламент сначала восстановили, затем распустили, а затем восстановили снова. Было созвано «Собрание нотаблей» в тщетной попытке убедить дворян согласиться на налогообложение, однако это лишь побудило их требовать новых уступок — созыва Генеральных штатов, органа, представлявшего дворянство, духовенство и «третье сословие», то есть «простолюдинов», который не собирался с 1614 года.
Эти колебания и расколы выявили слабость монархии, которая в конце концов согласилась созвать Генеральные штаты на 1 мая 1789 года. Распад государственной власти подорвал цензуру. Париж захлестнул поток памфлетов. Внезапно все общество охватила лихорадка политического брожения.
Это, в свою очередь, отражало нарастающее недовольство в самых глубоких слоях общества. Первые месяцы 1789 года характеризовались волной крестьянских волнений, направленных против налогов и феодальных повинностей. Два плохих урожая вызвали резкий рост цен на хлеб, что спровоцировало бунты и нападения на зерновые обозы. Волнения распространились на города. В апреле толпа напала на фабрику промышленника, которого обвиняли в том, что он обрекает бедняков на голод. Это был далеко не единственный подобный случай. Начиная с марта в Париже происходили продовольственные бунты.
Именно в такой обстановке были созваны Генеральные штаты, которые сразу же показали себя гигантским обманом. Среди депутатов не было ни одного крестьянина. Хуже того, неаристократическая часть — «образованные классы», буржуазные юристы, промышленники и учителя, представлявшие «народ», — уступала дворянству и духовенству по числу голосов два к одному.
На поведение этих представителей решающим образом влияло настроение масс. Невозможно понять историю Французской революции исключительно в парламентских категориях, не принимая во внимание движение масс, особенно в Париже, которое полностью определяло развитие событий на каждом решающем этапе.
Предвосхищая «гласность» на двести лет, все слои общества получили возможность письменно изложить свои жалобы в знаменитых cahiers de doléances — тетрадях жалоб и наказов. Если рассматривать тетради третьего сословия в совокупности, они представляли собой завершенную программу преобразования общества. «Когда я закончил эту работу, — писал де Токвиль, — и составил перечень всех этих предложений, я с чем-то вроде ужаса осознал, что речь идет ни больше ни меньше как о систематической и одновременной отмене всех существующих французских законов и обычаев.
«Нельзя было уйти от того факта, что авторы этих cahiers совместно предлагали одну из самых масштабных и катастрофических революций, какие когда-либо знал мир. Но люди, которым предстояло стать ее жертвами, не имели ни малейшего предчувствия этого: они питали нелепую надежду, что внезапное и радикальное преобразование очень древней и чрезвычайно сложной общественной системы можно провести почти безболезненно — под покровительством разума и одной лишь силой разума. Их ждало жестокое пробуждение!». (The Ancien Régime and the French Revolution, P.165, перевод наш.)
Избирательные собрания, собиравшиеся для обсуждения cahiers, были многолюдными и бурными. Особенно в Париже настроение масс достигло точки кипения: происходили нападения на отдельных аристократов, а также забастовки, беспорядки и столкновения с войсками. Кропоткин в своей книге о революции описывает характерную сцену, когда хранителя печатей и архиепископа Парижского «освистывали, оскорбляли и осыпали насмешками. Они были настолько подавлены стыдом и яростью, что, по-видимому, королевский секретарь Пассере, находившийся с ними, на следующий день умер от потрясения». («Великая французская революция. 1789–1793», С. 47.)
Скандальная ситуация, при которой крошечное меньшинство богатых дворян и епископов обладало большим числом голосов, чем вся остальная французская нация вместе взятая, вызвала огромное возмущение. Под давлением масс буржуазные представители третьего сословия набрались достаточно смелости, чтобы потребовать увеличения своего представительства, которое ликвидировало бы преимущество дворянства и духовенства, а также права голосовать раздельно.
Пока Генеральные штаты вели дебаты, Людовик, слишком поздно осознав опасность ситуации, готовил вооруженный переворот, чтобы разогнать их. Отставка Неккера, которого широко воспринимали как министра-реформатора, вывела парижские массы на улицы 12 июля. На следующий день трудящиеся Парижа захватили оружие и порох и начали вооружаться. Парижские мастерские за 36 часов изготовили 50 000 пик. Таким образом, как объяснял Маркс, контрреволюция сама послужила кнутом для революции.
Теперь и армию захватило общее социальное брожение. Солдаты не подчинялись приказам и отказывались стрелять в народ. Генералы видели, как их армии тают на глазах. Решив добыть оружие, народ разграбил Дом инвалидов, который сдался без боя, отдав 28 000 мушкетов.
Эта ситуация была совершенно характерна для Французской революции на всех ее решающих этапах: парламентские «представители» народа говорят, спорят и принимают резолюции, тогда как настоящие вопросы решаются прямым революционным действием масс.
Историки создали целую мифологию, превознося предполагаемые достижения парламентских «вождей» третьего сословия, которые 17 июня провозгласили себя Национальным собранием, а три дня спустя, принеся знаменитую «клятву в зале для игры в мяч», поклялись не расходиться до тех пор, пока стране не будет дарована конституция. Но и здесь роль масс была решающей. Галереи зала заседаний постоянно были заполнены тысячами людей, которые приветствовали и освистывали политиков, подталкивая их вперед. Это стало решающим фактором, укрепившим решимость наиболее радикальных элементов и запугавшим силы реакции.
Еще более решающим стало стихийное массовое восстание в Париже, сорвавшее попытку переворота Людовика. Рабочие, ремесленники и подмастерья предместья Сент-Антуан вместе с буржуазным ополчением 14 июля пошли на штурм Бастилии, которую защищали наемные швейцарские гвардейцы. Этот шаг нанес смертельный удар по планам Людовика и стал сигналом к общенациональному восстанию. Тем не менее «официальная версия», пытающаяся свести всю Французскую революцию к одному этому событию, очень далека от истины.
14 июля 1789 года стало не концом, а лишь началом революции. Такое искажение вовсе не случайно. Первый этап революции передал власть наиболее консервативному крылу крупной буржуазии в союзе с так называемым «реформистским» крылом дворянства — почти так же, как Февральская революция 1917 года в России первоначально передала власть кадетам и Милюкову.
С марксистской точки зрения довольно забавно читать попытки историков-«ревизионистов» вроде Коббена «доказать», что Французская революция на самом деле не была буржуазной на том основании, что Учредительное собрание, возникшее после июльского переворота, крайне неохотно соглашалось даже на отмену феодальных платежей и повинностей, тяжким бременем лежавших на крестьянстве.
Как отмечает Коббен, буржуазия была напугана крестьянским восстанием, которое после июля распространялось как лесной пожар, не меньше дворянства. Летом 1789 года замки пылали от одного края Франции до другого. Однако Собрание медлило, погрязнув в казуистических спорах о том, какие платежи следует считать действительно «феодальными», а какие — нет, хотя крестьянам, решавшим вопросы жизни и смерти, юридические тонкости были безразличны.
Буржуа в Собрании мертвой хваткой вцепились в землевладельцев, которым не составило труда убедить их, что крестьянское движение представляет собой угрозу собственности и порядку. Арман, герцог д’Эгийон, крупный землевладелец, утверждал, что «рассматриваемые права являются формой собственности, а всякая собственность священна». (Курсив — А. В.)
Однако сам масштаб восстания делал его подавление силой невозможным, особенно учитывая ненадежность войск. По словам Лефевра: «Они освободили себя сами, а последующие Собрания лишь санкционировали то, что они уже совершили». (The Coming of the French Revolution, P. 213.)
Таким образом, феодальные права были упразднены снизу массовым действием и вопреки «революционной буржуазии». Более того, как только появилась возможность, Собрание восстановило их в замаскированной форме. Закон от 3 мая 1790 года установил, что крестьянин должен платить за привилегию освобождения: выкуп был определен на чрезвычайно высоком уровне — в 20 годовых размеров денежной повинности и в 25 годовых размеров натуральной повинности, — что возлагало сокрушительное бремя на большинство крестьян. Эта уступка аристократии стала, по выражению Лефевра, «горьким разочарованием» и привела к продолжению гражданской войны в деревне.
27 августа Собрание приняло «Декларацию прав человека», которую сегодня превозносят как великое достижение. Но для массы народа, лишенной хлеба и земли, подобные декларации абстрактной «свободы» были хуже чем бесполезны.
Новая конституция установила лишь ограниченное избирательное право на основе имущественного ценза и провела различие между так называемыми «активными» и «пассивными» гражданами. Последние — беднейшие слои — были лишены права голоса.
В действительности буржуазная «свобода» в основном сводилась к свободе вести дела без помех со стороны феодальных ограничений или действий рабочих. Поэтому цехи были упразднены, но одновременно запретили и забастовки, и профсоюзы. Конфискация церковной собственности, которую якобы «передали в распоряжение нации», также была мерой в интересах буржуазии, скупившей львиную долю церковных земель. Крестьяне от этой меры ничего не получили. Не было даже попытки установить республику. Монархию, теперь якобы примирившуюся с новым порядком, оставили в покое.
Однако, несмотря на всю подобострастную лесть, король оставался непримиримо враждебен переменам. Придворные круги превратились в рассадник реакции и заговоров. Часть дворянства уже отправилась за границу, чтобы организовывать контрреволюцию из Кобленца. Остальные выжидали и ждали подходящего случая.
Если бы все оставалось в руках буржуазии, планы реакционеров вполне могли бы увенчаться успехом. Но массы снова вмешались. Нехватка хлеба вызывала все большее недовольство, которое находило отклик в многочисленных «клубах», возникших после грозы революции как грибы и представлявших собой аналог современных политических партий XVIII века. Происходили забастовки, подавались петиции, проходили протесты, страну заливал дождь памфлетов.
В центре недовольства находились королевское право вето и вполне обоснованный страх, что король и королева могут покинуть страну и присоединиться к контрреволюционерам, сосредоточившимся на границах Франции.
5 октября произошло второе восстание. Парижанки, на которых особенно тяжело ложились растущая инфляция и нехватка продовольствия и которые пробуждались к политической жизни, возглавили поход на Версаль, заставив своих мужчин, пристыженных их примером, последовать за ними. Это нанесло решающий удар контрреволюции. Короля и королеву «пригласили» в Париж, где народ мог за ними присматривать. Во второй раз массы спасли революцию.
В действительности после победы 1789 года последовали два года реакции внутри самой революции. Однако это лишь подготовило следующий этап революционного подъема, который вновь стал следствием угрозы контрреволюции.
В июне 1791 года король и королева попытались бежать за границу, но благодаря бдительности революционеров были задержаны и возвращены в Париж. Даже тогда трусливое и вероломное Собрание попыталось замести следы, невероятным образом заявив, будто Людовика «похитили».
Нарастающая поляризация общества отразилась внутри политических институтов, разделившихся на «левых» и «правых» — термины, первоначально описывавшие расположение мест революционных и реакционных групп. Справа находились члены Клуба фельянов — собрание реакционных дворян, духовенства и монархистов. Слева располагались члены Якобинского клуба, и особенно радикального парижского Клуба кордельеров, где господствовала исполинская фигура Дантона.
Но главной политической силой в Собрании на этом этапе была партия «центра» Бриссо и Верньо, широко известная как «жирондисты», поскольку многие из ее представителей происходили из Жиронды на западе Франции. Депутаты-жирондисты происходили из зажиточных классов и представителей свободных профессий: среди них были учителя, врачи, но прежде всего юристы. Блестящие ораторы, они отражали отсталость провинций, которые неизменно отставали от революционного Парижа. В первую очередь они представляли интересы крупной торговой буржуазии таких городов, как Бордо.
Они выступали за защиту революции, но боялись самостоятельного движения масс. Это была партия порядка, собственности, восстановления устойчивости валюты и прав провинций в противовес Парижу. Кроме того, это была партия войны.
Именно война стремительно становилась теперь центральным вопросом. Австрия и Пруссия, подстрекаемые роялистскими эмигрантами и действовавшие в сговоре с Людовиком и Марией-Антуанеттой, явно искали предлог для вторжения.
20 апреля 1792 года Собрание объявило войну Австрии. Последовала череда катастрофических поражений. Армия, практически без изменений унаследованная от старого режима и брошенная в бой без подготовки под командованием коррумпированных и изменнически настроенных офицеров, многие из которых лишь ждали удобной возможности перейти на сторону врага, вскоре была разгромлена.
К лету 1792 года падение Парижа казалось неизбежным. Самым мрачным моментом для революции стала сдача Вердена, который генерал Дюмурье предательски отдал врагу. Руководители жирондистов, отчаявшись победить, вступили в тайные переговоры с Людовиком.
Если бы все зависело от Собрания и жирондистов, было бы потеряно все. Но, к счастью, парижские массы снова взяли дело в свои руки. 10 августа, примерно за неделю до падения Вердена, массы Парижа вместе с революционными добровольцами — федератами из Марселя и Бретани — подняли восстание, которое фактически свергло монархию.
Так развивалась Французская буржуазная революция: на каждом этапе крупная буржуазия пыталась маневрировать и договариваться с монархией, медлила и старалась сохранить как можно больше от старого режима. Только революционное вмешательство плебейских и полупролетарских масс, прежде всего в Париже, сумело расчистить все препятствия и продвинуть революцию вперед. Для этого им приходилось бороться против той самой буржуазии, которой неизбежно предстояло унаследовать завоевания революции, оплаченные кровью и жертвами масс. Такова была диалектика Французской революции.
Часть вторая: 1793 год, подъем и падение якобинцев
Диалектика революции остается книгой за семью печатями для современных буржуазных историков, стремящихся исказить реальные процессы, посредством которых их класс пришел к власти.
Контрреволюционная роль буржуазии в буржуазно-демократической революции была проанализирована Марксом и Энгельсом уже после революций 1848–1849 годов. В XX веке буржуазия колониальных и бывших колониальных стран нигде не играла никакой иной роли, кроме реакционной. В России царизм был свергнут не так называемыми буржуазными либералами, а рабочим классом — сначала в ходе Февральской революции, а затем окончательно в Октябре.
Но даже в классическую эпоху буржуазной революции свержение феодально-абсолютистских режимов осуществлялось не непосредственно буржуазией, а наиболее революционными слоями мелкой буржуазии, которым на время удавалось мобилизовать за собой наиболее угнетенные слои общества — полупролетарские массы города и деревни. Так было и в Англии XVII века, и во Франции более чем сто лет спустя.
С самого начала французская буржуазия и ее политические представители стремились договориться с реакцией. Они боялись, что массы не остановятся на отмене феодальных привилегий аристократии, а перейдут к наступлению на саму собственность.
Бриссо, вождь жирондистов, обрушивался на «дезорганизаторов», желавших «уравнять все — собственность, богатство, цену конюшен, различные услуги, причитающиеся обществу». В его словах отражалась паника богатых покровителей. Однако в момент высшей опасности спасение революции зависело от мобилизации наиболее угнетенных масс общества.
Первоначально якобинцы и жирондисты принадлежали к одной партии. Но если последние отступали перед перспективой привести в движение общественные «низы», то якобинцы понимали, что это единственная возможность спасти революцию.
Отвечая Бриссо, Робеспьер, лидер якобинцев, обрушился на «ложных патриотов… которые хотят учредить Республику только для себя, которым нужно управлять исключительно в интересах богатых».
Пока Собрание медлило, угроза контрреволюции вновь привела массы в движение. Герцог Брауншвейгский, возглавлявший армии вторжения, опубликовал манифест, угрожавший «показательной местью», если королю или королеве будет причинен какой-либо вред.
Это была не пустая угроза. По всей Франции роялистские группы, хорошо снабженные деньгами и оружием, ждали сигнала, чтобы начать погром в тылу. Уже в 1791 и 1792 годах происходили роялистские восстания в Перпиньяне, Арле, Лозере, Виваре, Иссенжо и Вандее.
Уверенный в успехе, король наконец совершил то, что фактически представляло собой парламентский государственный переворот: 13 июня 1792 года он отправил в отставку жирондистское правительство. Все условия для монархического переворота были подготовлены. Когда австрийцы и пруссаки стояли у порога страны, Лафайета заботил лишь «внутренний враг», и он предлагал королю свои войска, чтобы «раздавить якобинцев».
Нет никаких сомнений, что вступление австрийской и прусской армий в Париж вместе с роялистскими эмигрантами предвещало бы резню такого масштаба, на фоне которой последующий революционный «Террор» показался бы чаепитием в приходском доме.
Но положение снова спасли санкюлоты. Дантон, Марат, Шометт и Эбер сформировали новую революционную Коммуну, придав организованное выражение движению масс, избиравших делегатов от своих «секций». 10 августа 1792 года они осуществили очередное восстание. Дворец Тюильри был взят штурмом, а Людовик вынужден был искать защиты у того самого Собрания, против которого он строил заговор!
Под давлением масс Собрание отстранило короля и приняло ряд прогрессивных законов. Наконец было завоевано всеобщее избирательное право для мужчин. Земли эмигрантов конфисковали, чтобы продать мелкими участками, хотя на практике большая их часть была продана крупными владениями богатым.
Тем не менее августовское восстание стало крупным поворотным пунктом. Своими действиями массы показали, что не согласятся ни на что меньшее, чем коренное преобразование общества. Старая основа для компромисса была разрушена. Умеренные жирондисты были вынуждены прекратить тайные переговоры с королем. Все формы правления, партии и институты оказались брошены в революционный плавильный котел.
Политический центр тяжести внутри Собрания сместился вследствие усиления левого крыла якобинцев за счет жирондистского центра. Но еще важнее было то, что ось власти переместилась из зала заседаний на улицу, от Национального собрания — к революционным органам местной власти и клубам, которые их вдохновляли и вооружали идеями и лозунгами.
Революционные коммуны начали выходить на передний план, особенно Парижская коммуна, в которой господствовали «люди 10 августа» — Дантон, Марат, Эбер и Шометт.
Якобинцы, радикальное крыло мелкобуржуазной демократии, добились успеха потому, что, в отличие от жирондистов, были готовы опираться на массы в борьбе с реакцией. Они не всплескивали руками от ужаса перед «сентябрьскими убийствами», когда парижские санкюлоты ворвались в тюрьмы и устроили плебейскую расправу над аристократической контрреволюцией.
Какими бы мрачными ни были эти события, понять их можно лишь в свете страшной опасности, нависшей над революционным Парижем. Позднейший опыт контрреволюционного Термидора 1794 года, а также белого террора, последовавшего за поражением революции 1848 года и Парижской коммуны 1871 года, показывает, какой кровавой бойни можно было ожидать в случае победы реакции.
В отличие от бесчисленных жертв термидорианского террора, убитых без малейшей видимости суда, санкюлоты по крайней мере создавали импровизированные трибуналы, перед которыми заключенные аристократы получали возможность защищаться. И это не было чистой формальностью, как иногда утверждают. Из 2 800 рассмотренных заключенных 1 465 были убиты, но 1 335 оправданы — факт, почти не упоминаемый авторами, стремящимися представить парижскую «чернь» кровожадными чудовищами.
Сентябрьские убийства были отчаянным актом самообороны революционного Парижа — стихийным действием, призванным вселить ужас в сердца врагов.
20 сентября 1792 года новый избранный Конвент, пришедший на смену Собранию, впервые собрался в Тюильри. Теперь жирондисты представляли правое крыло. Левые, сидевшие на самых высоких скамьях, получили название «Гора».
Под впечатлением августовского восстания и сентябрьских убийств жирондисты, которые и без того формально являлись республиканцами, вместе с якобинцами проголосовали за упразднение монархии. С этого момента революция характеризовалась борьбой между Горой и Жирондой внутри Конвента и растущей враждебностью Парижской коммуны к Конвенту в целом.
Суд над королем — или Людовиком Капетом, как его тогда называли по фамилии, — выявил напряженность между теми, кто хотел остановить революцию, и теми, кто под давлением масс был готов идти до конца. Невозможно было всерьез бороться с реакцией, не расправившись с «первым звеном цепи контрреволюции». Но жирондисты отшатнулись от казни Людовика, справедливо понимая, что она станет для революции точкой невозврата.
Преодолев затягивающую тактику жирондистов, Конвент небольшим большинством проголосовал за казнь. Революция сожгла за собой мосты. По словам Дантона: «Объединившиеся короли угрожают нам; тогда мы бросим к их ногам, как залог битвы, голову короля».
Поражение аристократии и свержение монархии второй Французской революцией — августовским восстанием 1792 года — выкристаллизовали классовые противоречия внутри революционного лагеря. По мере продвижения революции более колеблющиеся элементы Конвента резко сдвигались вправо, тогда как якобинцы под давлением масс двигались влево. Открытый раскол стал неизбежным.
Это отражало обострение классовой войны. Крупная буржуазия нажила состояния на военных контрактах, финансовых спекуляциях и покупке церковных земель. Народные массы страдали от дефицита, стремительного роста цен и быстрого обесценивания денег. Парижские прачки вышли на демонстрации под лозунгом: «Du pain et du savon» — «Хлеба и мыла». В ходе продовольственных бунтов разграблялись бакалейные лавки.
Испуганные жирондисты клеветнически называли участников беспорядков «агентами Питта» — британского премьер-министра. Под знаменем «федерализма» жирондисты выражали панику богатых купцов Бордо, Нанта, Лиона и Тулона перед происходившим в Париже. В ответ полупролетарские массы требовали большей централизации, расширения полномочий Конвента, революционного террора для подавления реакции и очищения Конвента от правых.
Движение достигло пика во время революционных дней с 31 мая по 2 июня 1793 года. Зал заседаний Конвента заполнили массы санкюлотов, требовавших изгнания депутатов-жирондистов. Это восстание ознаменовало решающую победу революции: триумф наиболее революционного крыла, опирающегося на плебейские массы Парижа, над реакционной буржуазией и ее жирондистскими представителями.
Выход масс на сцену был вызван отчаянным положением революции, сравнимым лишь с самыми мрачными годами гражданской войны в России после 1917 года, когда советское правительство подверглось нападению 21 иностранной армии, а в какой-то момент большевики контролировали лишь территорию вокруг Петрограда и Москвы.
Испанская армия перешла Пиренеи. Пруссаки вторглись с востока. Тулон был предательски сдан англичанам. В Вандее началось кровавое восстание, угрожавшее Нанту. Жирондисты поднимали восстания в провинциях на стороне контрреволюции. Париж содрогался, когда приходили вести о переходе Марселя и Лиона на сторону противников революции.
Французская революция, особенно на своем пике в 1793–1794 годах, была великой войной за социальное освобождение, которую французский народ вел в почти невероятных условиях. Ему противостояли могущественные и многочисленные враги как внутри страны, так и за ее пределами. Против революции выступили великие державы Европы. И все же, вопреки всему, она победила.
Такая победа была бы немыслима без концентрации власти в руках самых решительных и смелых представителей революционной демократии. Комитет общественного спасения, созданный Конвентом, стал острием борьбы против внутренней реакции, тогда как всеобщая мобилизация — levée en masse — дала массовые силы, необходимые для разгрома внешней интервенции.
Пока Террор был направлен против агентов старого режима и врагов революции, в условиях чрезвычайно опасной ситуации на внутреннем фронте он играл необходимую и прогрессивную роль. В любом случае масштабы Террора преувеличивались, особенно применительно к Парижу. Лишь 15 % смертных приговоров были вынесены в Париже, 19 % — на юго-востоке и 52 % — на западе, где бушевала гражданская война.
Без сомнения, совершались и эксцессы, например в Нанте и Лионе, при печально известном Жозефе Фуше, который позднее служил термидорианской, бонапартистской и даже роялистской реакции и в конце концов стал миллионером с титулом герцога Отрантского. Но эксцессы происходят в любой войне, особенно в гражданской. Даже самые яростные критики Террора не объяснили, каким образом революция могла бы выжить без него в этот час смертельной опасности.
В любом случае Террор был лишь одной из черт беспощадной войны, которую вела революция. Гораздо важнее была невероятная и беспрецедентная мобилизация всей нации — именно она стала секретом успеха, казавшегося невозможным.
Чтобы убедить народ сражаться, якобинцы пошли на уступки требованиям масс. Конституция 1793 года стала первой по-настоящему демократической конституцией — непосредственным завоеванием борющихся масс. Неважно, что в сложившихся условиях эта конституция так и не была полностью введена в действие. На практике массы уже установили собственную прямую революционную демократию посредством своих «секций», где массовые собрания беднейших граждан находились почти в постоянном контакте с доверенными представителями.
Парижские санкюлоты держали Конвент под контролем благодаря непрерывной бдительности. Публичные галереи всегда были переполнены: оттуда приветствовали наиболее радикальное крыло Горы и удерживали колеблющиеся элементы в нужном русле.
Однако распространенная тенденция изображать якобинцев разновидностью «социалистической» партии совершенно неуместна. Несмотря на непрерывный подъем и падение партий и программ, неизменно выдвигавшие вперед все более радикальные течения, классовое содержание Французской революции никогда не переставало оставаться буржуазным. Фракция Робеспьера была лишь наиболее последовательно революционным из мелкобуржуазных течений, господствовавших в Конвенте.
Под давлением масс якобинцы довели буржуазную революцию до ее пределов и в некоторой степени вышли за них, посягая на частную собственность. Это ни в каком смысле не означало наличия социалистической тенденции в якобинизме, который твердо стоял на почве буржуазной собственности, а лишь отражало стремление умиротворить полупролетарских санкюлотов, часть которых, несомненно, хотела идти дальше.
В сентябре 1793 года новые массовые демонстрации заставили сопротивлявшийся Конвент, в котором господствовали якобинцы, принять закон о «всеобщем максимуме», то есть о предельных ценах. Новые потребности войны требовали жесткого контроля над экономикой, ограничивающего капитализм. Комитет общественного спасения вел беспощадную войну против спекуляции и наживы. Имущество эмигрантов и мятежников конфисковывалось. Присутствовали даже элементы национализации, например в оружейной промышленности и снабжении армии. Были введены ограничения на богатство и наследование. Конфискованное имущество аристократов и контрреволюционеров использовалось для помощи старикам, больным, вдовам и сиротам.
Эти меры встретили восторженную поддержку масс и стали ключом к военной победе. И какой победе! Мир еще никогда не видел зрелища целого народа, поднявшегося с оружием в руках. Подмастерья, пахари, кузнецы и чернорабочие устремились на призыв, а пораженная Европа наблюдала, как эта оборванная армия необученных добровольцев наносит одно поражение за другим отлично вымуштрованным полкам Англии, Пруссии, Австрии и Испании.
Помимо умелого командования, чашу весов склонили прежде всего боевой дух революционного солдата и способность направлять на фронт массы людей и материальных ресурсов посредством мобилизаций и реквизиций.
К концу 1793 года враг был практически изгнан с территории Франции. Революция торжествовала на всех фронтах. Феодальные повинности были окончательно отменены без компенсации. В июне 1793 года Конвент принял важнейший закон, осуществивший подлинную аграрную революцию: крестьянам вернули всю землю, ранее отнятую у сельских общин. Победа крестьянства была полной. Власть аристократии была сломлена.
Но именно тогда, когда революция достигла высшей точки прилива, начался отлив. С революционной диктатурой якобинцев буржуазная революция достигла своих пределов и даже вышла за них. Дальнейшее продвижение стало бы угрозой буржуазной собственности. Это не входило в планы Робеспьера и других якобинских руководителей.
Буржуазная революция отличается от социалистической точно так же, как капиталистическая система отличается от социализма. Законы движения капитализма не зависят от сознательной воли правящего класса. Капитализм «регулирует себя» посредством слепой игры рынка. Поэтому для своего возникновения он не нуждается в сознательной научной программе.
Напротив, яростные страсти и революционную энергию, необходимые для свержения старого режима, невозможно было бы пробудить призывами к ценностям рынка, морали стяжательства и грязной реальности наемного рабства большинства.
Социалистическая революция может быть осуществлена лишь сознательной деятельностью масс, борющихся за собственное освобождение. В отличие от нее буржуазная революция, по существу представляющая собой передачу власти от одного привилегированного меньшинства другому, всегда должна основываться на иллюзиях. Английские буржуазные революционеры XVII века считали себя избранниками Бога, сражавшимися за установление на земле власти святых. Их французские собратья почти 150 лет спустя взывали к «Разуму» и говорили о «свободе, равенстве и братстве». Но при конкретном уровне развития производительных сил эти идеальные формы в конечном счете могли получить лишь капиталистическое содержание.
Победа якобинизма — наиболее последовательного и революционного крыла мелкой буржуазии — поставила руководителей революции перед противоречием между стремлениями пробужденных городских масс и объективными пределами буржуазной революции. Сам якобинизм был уничтожен этим противоречием.
Часть якобинцев вокруг Дантона и Демулена хотела остановиться, сосредоточив огонь критики на продолжающемся Терроре.
Другая фракция, сгруппировавшись вокруг Эбера и Ру, представляла крайнее плебейское левое крыло якобинизма и опиралась на Парижскую коммуну и парижских санкюлотов. Эта так называемая фракция «бешеных» господствовала в «секциях» и поддерживала Террор и реквизиции, видя в них оружие против богатых. Растущая сила «бешеных» после падения жирондистов начала пугать якобинских руководителей, толкая Робеспьера и Дантона к временному и неустойчивому союзу.
На другом полюсе, после устранения угрозы контрреволюции, имущие классы, включая теперь и значительную часть крестьянства, начали реагировать против многолетнего периода «бури и натиска». Богатые требовали «порядка» и защиты от парижских санкюлотов. Средний класс жаждал мира и покоя, чтобы спокойно заниматься собственным обогащением. В Конвенте «жабы Болота» — бывшие сторонники жирондистов, колеблющийся центр, запуганный и молчавший в предыдущий период, — вновь пришли в движение.
Робеспьер пытался балансировать между фракциями и классами. Но в конце концов он неизбежно встал на сторону имущих классов против «крайностей» санкюлотов.
К началу 1794 года массы были изнурены четырьмя долгими годами борьбы. Продолжающееся обесценивание бумажных денег, длинные очереди, нехватка хлеба и всеобщая бедность резко контрастировали с коррупцией наверху. Правда, Робеспьер по-прежнему жил в доме столяра на улице Сент-Оноре, а Сен-Жюст мог, не отходя от рабочего стола, пообедать куском хлеба и несколькими ломтиками колбасы. Но Конвент был насквозь пронизан спекулянтами и мошенниками, нажившими состояния за общественный счет.
Среди парижской бедноты и рядовых якобинцев зрело недовольство. Эбертисты теперь контролировали Клуб кордельеров, прежнюю базу Дантона, и открыто говорили о «священном праве на восстание». Но классовое соотношение сил уже решительно изменилось не в их пользу.
Якобинцы опирались на народные массы, чтобы наносить удары по жирондистам. После устранения жирондистов первоочередной задачей Робеспьера стало направить огонь против левых. Якобинец Жанбон Сент-Андре невольно раскрыл суть происходящего: «Наши величайшие враги находятся не снаружи; мы видим их; они среди нас; они хотят продвинуть революционные меры дальше, чем мы».
Поскольку власть была сосредоточена в руках Комитета общественного спасения, независимо действующие секции представляли потенциальную угрозу якобинской власти. Поэтому были предприняты шаги по подчинению 40 000 революционных комитетов Комитету общественного спасения, который начал чистку против левых, тем самым подрывая базу поддержки эбертистов.
В марте 1794 года Эбер и 19 его сторонников были внезапно арестованы и казнены. Массы, истощенные и дезориентированные, на этот раз не отреагировали. Это событие обычно воспринимается как конец революции. Хотя Робеспьер попытался уравновесить удар расправой с правыми якобинцами — казнью Дантона и его сторонников, — маятник начал необратимо двигаться вправо.
Как только страх перед санкюлотами исчез, соотношение сил внутри Конвента быстро изменилось. Часть якобинцев перешла к Болоту, оставив Робеспьера и его группу в изоляции. Раскол затронул и сам Комитет общественного спасения.
Государственный переворот 9 термидора — 27 июля 1794 года — стал неизбежным итогом. Почувствовав волну недовольства, охватившую теперь все классы, группа недовольных якобинцев восстала против Робеспьера.
К ним немедленно присоединились «жабы Болота», которые прежде заискивали перед Робеспьером. Теперь они набросились на него словно свора лающих гончих. Годом ранее подобный парламентский переворот не имел бы ни малейшего шанса на успех. Массы бросились бы к оружию, и реакцию немедленно раздавили бы.
На самом деле в ночь на 10 термидора исход еще колебался. Робеспьера освободили и доставили в Парижскую коммуну. Но на этот раз массы не откликнулись, и сравнительно небольшие силы под командованием Конвента смогли снова захватить Робеспьера и остальных, которых немедленно казнили, не соблюдая даже видимости судебного разбирательства.
Победа термидорианской реакции якобы положила конец «террору». Однако историки, подробно останавливающиеся на революционном терроре и преувеличивающие его масштабы, деликатно набрасывают завесу молчания на кровавый белый террор, который последовал за ним.
Точное число жертв никогда не будет известно, поскольку большинство людей убивали ночью — без суда, без защиты и без записей. Только за последующие три дня были казнены 103 видных якобинца. Революционеров выслеживали и убивали, особенно на юге. В тюрьмах Лиона, Экса и Марселя реакционные банды вроде «отрядов Иисуса» убивали всех, кто участвовал в деятельности прежнего правительства.
Тем временем большинство социальных завоеваний городской бедноты было ликвидировано. Первым отменили Закон о максимуме. Стоимость жизни взлетела. Зима III года Республики, 1794–1795 годов, стала периодом крайней бедности и лишений. Если принять цены 1790 года за 100, то индекс цен достиг 580 к январю 1795 года, 720 — к марту и 900 — к апрелю. В мае произошло восстание в рабочих предместьях Парижа — Сен-Антуан и Сен-Марсель — под лозунгом «Хлеба и Конституции 1793 года». Но без ясной программы, перспективы и руководства восстание рухнуло, став лишь жалким отголоском великих революционных дней 1789–1793 годов.
Новая термидорианская конституция стала знаменем неравенства. Право собственности, отсутствовавшее в Конституции 1789 года и впервые включенное якобинцами в Конституцию 1793 года в качестве гарантии, теперь было сформулировано предельно ясно: «Собственность есть право пользоваться и распоряжаться своим имуществом, своими доходами и плодами своего труда и промышленной деятельности… сохранение собственности есть основа, на которой покоятся обработка земли, всякое производство, все средства труда и весь общественный порядок». Избирательное право вновь было ограничено, исключив как аристократов, так и беднейших граждан.
Всего за несколько лет Франция прошла путь от абсолютной монархии через конституционную монархию к буржуазной республике. После июля 1794 года она вновь качнулась назад — к Директории, бонапартизму и, наконец, после поражения Наполеона при Ватерлоо в 1815 году, к абсолютной монархии. На этом основании историки ревизионистской школы спрашивают: стоило ли все это того? «Plus ça change, plus c’est la même chose» — «Чем больше все меняется, тем больше все остается прежним», как гласит французская поговорка.
Но Французская революция ознаменовала решительное социальное и политическое преобразование: сокрушение власти аристократии, радикальную расчистку авгиевых конюшен феодализма и распределение земли между миллионами мелких крестьян-собственников. Несмотря на все превратности политической надстройки, фундаментальные социальные завоевания революции сохранились.
В этом заключалась фундаментальная сила революции даже в период бонапартистской реакции, позволившая режиму вступить в борьбу с объединенными силами реакционной Европы и привести победоносную армию Наполеона к воротам Москвы. Даже реставрация Бурбонов после 1815 года не посягнула на крестьянские земли. Старый порядок нельзя было восстановить даже на штыках Веллингтона и Блюхера.
Значение последствий революции невозможно переоценить: она дала мощный импульс революционно-демократическим движениям в Испании, Германии и Италии, национально-освободительным движениям в Польше и Ирландии и даже высекла искру колониальной революции в Карибском бассейне.
Самое раннее проявление Русской революции — восстание декабристов 1825 года — было непосредственно вдохновлено примером Французской революции. Еще в 1905 году рабочие Москвы и Петербурга пели на демонстрациях рабочую «Марсельезу». И, что не менее важно, в самой Франции каждое революционное движение вплоть до Парижской коммуны 1870–1871 годов брало за отправную точку революцию 1793 года.