Революционная организация постоянно говорит о необходимости соединения теории и практики. Она изучает марксизм, обсуждает перспективы и принимает политические решения. Но почему постоянно возникают одни и те же ситуации: после теоретической школы первичка снова не может самостоятельно построить политическую повестку; руководство меняет очередного ответственного, не понимая, почему один и тот же кризис воспроизводится при разных людях; товарищи идут агитировать туда, где сегодня собралась наиболее заметная толпа, хотя собственный анализ говорит о другом направлении работы; опытный кадр исправляет работу более слабого коллектива — и тем самым делает этот коллектив еще более зависимым от себя?
На поверхности это выглядит как набор разных проблем.
Но что, если разрыв между теорией и практикой не является случайным отклонением революционной организации, а постоянно воспроизводится самим способом ее деятельности? Проще всего сказать, что товарищи «мало читали», «не поняли диалектику» или «плохо выполнили поручение». Однако марксизм должен применяться не только к государству, капиталу и классовой борьбе. Революционная организация должна уметь применять собственный метод к самой себе.
Бытие определяет сознание
Марксистский метод применяют к большим общественным процессам. Мы не объясняем капитализм жадностью отдельных капиталистов, государственную политику — личными качествами министров, а господствующие идеи — исключительно силой убеждения тех, кто их разделяет. Мы ищем лежащие за ними общественные отношения, интересы и противоречия. Но внутри революционной организации этот же метод неожиданно используется гораздо реже. Организационные проблемы очень легко превращаются в вопросы о качествах отдельных людей: кто оказался недостаточно ответственным, кто не проявил инициативу, кто плохо организовал работу, кто оказался слишком слабым для своей функции.
Между тем один из исходных принципов исторического материализма требует двигаться в обратном направлении. В предисловии к «К критике политической экономии» Маркс писал, что правовые, политические и идеологические формы нельзя понять из них самих. Их необходимо объяснять из материальных жизненных отношений, внутри которых они возникают. «Не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание». И потому о целой исторической эпохе нельзя судить только по тому, как она сама себя понимает: это сознание необходимо объяснять из лежащих под ним реальных противоречий.
Этот метод применим не только к классам и государствам. Он необходим и для анализа самой революционной организации. Предположим, ответственный постоянно перепроверяет работу других, требует отчеты и концентрирует решения у себя. Он объясняет это просто: «Я отвечаю за результат, поэтому вынужден все контролировать». Другой товарищ месяцами не предлагает принять вполне готового кандидата в организацию: «У нас серьезная организация, человек должен сначала себя проявить». Комитет регулярно направляет силы на одни и те же политические мероприятия: «Там есть люди, поэтому мы должны работать с движением».
Все эти утверждения могут совершенно искренне выражать то, что участники ситуации думают о собственных действиях. Но с марксистской точки зрения это еще не объяснение. Это только форма, в которой люди осознают свою практику.
Если ответственный вынужден все контролировать, надо спросить: почему организация поставила его в положение, в котором контроль действительно становится рациональной стратегией? Как распределена информация? Кто обладает правом принять окончательное решение? Соответствуют ли полномочия ответственности? Получают ли остальные возможность приобрести необходимый опыт или всякий сложный случай немедленно передается самому компетентному человеку?
То же самое относится к любым повторяющимся организационным проблемам. Если один ответственный провалил направление, причиной вполне может оказаться его слабость. Но если на одной функции последовательно сменяются несколько людей и каждый начинает воспроизводить примерно один и тот же тип поведения, искать объяснение исключительно в характерах становится все менее убедительно. Повторяющаяся ошибка превращается в информацию об устройстве самой системы.
Представим другой знакомый механизм. Есть опытный товарищ, способный быстро увидеть политическую или организационную ошибку. Коллектив сталкивается с трудностью, и проще всего поручить ее ему. Он исправляет ситуацию быстрее и качественнее остальных. С непосредственной точки зрения решение совершенно рационально: задача выполнена. Но если это происходит снова и снова, результат оказывается противоречивым. Менее опытные товарищи не получают опыта решения сложных задач, разрыв компетенций между ними и сильным кадром увеличивается, а организация становится еще более зависимой от человека, который первоначально просто пытался ей помочь. Чем незаменимее он становится, тем больше оснований снова передавать сложные задачи именно ему.
Объяснять такой процесс словами «этот человек слишком контролирующий» значит останавливаться на поверхности явления. Возможно, он действительно склонен к контролю. Но марксистский анализ должен спросить, какие отношения постоянно превращают эту склонность в нормальную и даже необходимую форму поведения.
Это не означает отрицания личной ответственности. Материалистический анализ не превращает людей в безвольные продукты структуры. Человек принимает решения, может ошибаться, сопротивляться сложившейся практике или, наоборот, усиливать ее. Но индивидуальная ответственность и объяснение причин — не одно и то же. Чтобы изменить устойчивую проблему, недостаточно определить, кто поступил неправильно. Необходимо понять, почему именно такой способ действия регулярно оказывается возможным, выгодным, привычным или даже необходимым.
Здесь и проходит граница между моралистическим и материалистическим объяснением.
Именно поэтому революционная организация должна применять к самой себе тот же метод, который она применяет к обществу. Недостаточно знать, как мы сами объясняем собственные действия. Нужно исследовать реальную организацию деятельности: движение информации, разделение труда, распределение полномочий, механизмы формирования кадров, способы принятия решений и формы коллективного контроля.
Иначе возникает парадокс: мы способны увидеть общественные отношения за идеологией целого класса, но принимаем первое же самообъяснение собственного комитета за готовый анализ.
Марксистский метод начинается там, где мы перестаем спрашивать только, что люди думают о своей практике, и начинаем исследовать, какая практика производит именно такой способ мышления.
У Маркса разрыв между теорией и практикой нельзя понять как простую проблему «правильных идей» и их последующего применения. Именно против такого созерцательного материализма направлены «Тезисы о Фейербахе». Маркс критикует подход, при котором действительность рассматривается прежде всего как внешний объект познания, а человек — как тот, кто должен лишь составить о ней верное представление. В противоположность этому он определяет действительность как человеческую чувственную деятельность, практику: люди не просто познают мир, а действуют внутри него, изменяют его и сами изменяются в этом процессе. Во втором тезисе отсюда следует и принципиальный вывод: вопрос об истинности мышления не может решаться в отвлеченной теории — он проверяется практикой.
Это означает, что теория не существует как готовое знание, которое сначала вырабатывается вне деятельности, а затем механически «внедряется» в нее. Само знание развивается через практическое столкновение с действительностью: практика обнаруживает противоречия и ограничения прежних представлений, теоретический анализ обобщает этот опыт, а новое понимание возвращается в практику и снова проходит проверку. Поэтому единство теории и практики — не соединение двух заранее существующих сфер, а единый процесс производства знания и преобразования действительности.
Отсюда следует и организационный вывод. Недостаточно сообщить коллективу правильный принцип и ожидать, что он автоматически станет новой практикой. Если сама форма деятельности остается прежней, она будет продолжать воспроизводить прежние навыки и способы мышления. Например, можно сколько угодно говорить о необходимости коллективного анализа, но если всякий сложный вопрос фактически решается секретарем первички, а остальным передается уже готовый вывод, то реальная практика будет обучать не самостоятельному мышлению, а зависимости от носителей более высокой компетенции.
Поэтому марксистская теория должна менять не только содержание сознания, но и форму деятельности, в которой это сознание формируется. Именно здесь критика Фейербаха становится непосредственно политической: невозможно преодолеть разрыв между теорией и практикой, просто добавив больше теории к неизменной практике. Нужно преобразовать сам процесс, посредством которого коллектив приобретает опыт, осмысливает его и превращает в новое действие.
Самый простой пример — подготовка собрания первички.
Допустим, после школы товарищам объяснили, что повестка должна исходить из политической задачи, а не быть просто списком текущих дел. На следующем собрании они снова составляют ее по-старому: отчеты, технические вопросы, ближайшие мероприятия. Более опытный товарищ видит проблему и просто переписывает повестку правильно.
Формально теория победила: собрание стало лучше. Но практический процесс остался прежним. Коллектив не прошел сам путь от вопроса «какова наша политическая задача?» к структуре собрания; он получил готовый результат. Поэтому в следующий раз старая форма легко воспроизводится.
С точки зрения «Тезисов о Фейербахе» проблема здесь не в том, что товарищам надо еще раз объяснить правильную идею. Нужно изменить саму деятельность: вместе разобрать, почему возникла такая повестка, какие представления за ней стояли, как из политической цели вывести конкретные пункты и затем дать коллективу самому построить новую повестку.
То есть не исправить продукт за товарищей, а перестроить процесс, в котором они учатся его производить. Это и показывает, почему для Маркса изменение сознания невозможно отделить от изменения практики.
Марксизм отвергает две одинаково односторонние модели познания. Первая представляет теорию как уже готовую истину, которую остается лишь применить к действительности. Вторая предполагает, что сама практика автоматически рождает правильное понимание. В действительности опыт еще необходимо осмыслить: отделить существенное от случайного, обнаружить внутренние связи и противоречия, теоретически их обобщить.
Поэтому отношение теории и практики имеет характер непрерывного движения: практика обнаруживает противоречие, теория обобщает его, новое понимание направляет действие, затем практика проверяет и корректирует теорию. Теория здесь не внешняя инструкция для практики, а один из моментов самой преобразующей деятельности.
Отсюда меняется и отношение к ошибкам. Если действие приводит к неожиданному результату, недостаточно установить, кто отступил от принятой линии. Несовпадение ожидаемого и действительного — это материал для познания: оно может показать, что прежний анализ был неполным и требует дальнейшей теоретической переработки.
Итак, нужно исходить из действительности. Но проблема начинается тогда, когда непосредственно наблюдаемая форма явления принимается за исчерпывающее выражение самого процесса. Диалектический анализ, напротив, стремится увидеть за фактом его внутренние связи, противоречия и направление развития.
Для революционной организации это имеет непосредственное практическое значение. Представим, что в одном месте проходит акция на пятьсот человек, а в другом есть лишь двадцать студентов, с которыми можно вести постоянную политическую работу. На уровне непосредственного впечатления ответ кажется очевидным: пятьсот важнее двадцати. Но сами числа еще ничего не говорят о политической перспективе.
Необходимо выяснить, кто составляет эти пятьсот человек, почему они пришли, какие идеи уже организуют их сознание, является ли их мобилизация разовым эпизодом или выражением более глубокого процесса. Не менее важно понять, какое отношение организация способна с ними построить: может ли она не просто обратиться к толпе один раз, а помочь части этих людей сделать следующий политический вывод, включиться в систематическую деятельность и стать кадрами.
Те же вопросы нужно поставить и к двадцати студентам. Их меньше, но они могут находиться в среде, где противоречия только начинают разворачиваться, где возможно длительное присутствие организации и накопление политического опыта. Кроме того, выбор одного направления всегда означает отказ от другого: ограниченные силы партии заставляют учитывать не только масштаб события, но и политическую отдачу вложенной работы.
Поэтому диалектический анализ спрашивает не просто: «где сегодня больше людей?», а: «какой процесс перед нами, куда он развивается и где наше вмешательство способно изменить сознание и построить устойчивую организационную связь?»
Именно поэтому самая заметная практика не обязательно является самой перспективной. Видимая величина явления и его историческое значение — не одно и то же.
Кто теоретик, а кто практик
Разрыв между теорией и практикой часто начинается с очень привычного разделения: одни товарищи считаются «теоретиками», другие — «практиками». Первые лучше читают, пишут документы, формулируют перспективы и политические выводы. Вторые организуют мероприятия, ведут агитацию, работают в ячейках, привлекают новых людей. Само по себе такое разделение функций неизбежно. В любой организации есть люди с разным опытом, подготовкой и специализацией. Проблема возникает тогда, когда разделение функций превращается в разделение способности мыслить.
Марксизм не исходит из представления, что теория производится особой группой людей в отрыве от практики. Напротив, знание возникает из общественной деятельности. Практический опыт дает материал, ставит вопросы, обнаруживает противоречия; теоретическая работа позволяет этот опыт обобщить, увидеть его место в более широком процессе и вывести из него политические следствия. Поэтому теоретик и практик обладают не двумя разными типами знания, а находятся на разных участках одного процесса познания.
У человека, который годами изучает философию, историю революционного движения или экономику, безусловно есть преимущество. Он знает предыдущие споры, способен быстрее увидеть аналогию, различить случайное и закономерное, сформулировать проблему более точно. Отрицать это означало бы впасть в антиинтеллектуализм. Марксистская организация не может относиться к теории как к необязательному украшению для тех, кому нравится читать. Ленин постоянно подчеркивал необходимость революционной теории именно потому, что непосредственный опыт борьбы сам по себе не позволяет автоматически увидеть общественный процесс в целом.
Но из реального неравенства подготовки совершенно не следует, что существует особый слой людей, функция которого — думать за остальных.
Практический товарищ тоже производит знание. Он непосредственно сталкивается с реакцией рабочих или студентов на агитацию, видит, какие лозунги понятны, какие аргументы не работают, какие организационные решения разваливаются при столкновении с реальностью. У теоретика может быть более широкий исторический горизонт, но у человека, непосредственно ведущего работу, есть часть конкретного опыта, которой у теоретика может не быть вовсе. Если эти два уровня не соединяются, страдают оба: практика остается неосмысленной, а теория начинает работать с воображаемой реальностью.
Именно поэтому недостаточно наладить движение решений сверху вниз. Не менее важно движение опыта снизу вверх. Руководство может иметь общую перспективу именно потому, что получает, сопоставляет и обобщает опыт разных частей организации. Если этот опыт перестает доходить наверх или заранее подгоняется под уже сформулированный вывод, руководство постепенно теряет тот материал, на основании которого вообще может мыслить.
Отсюда возникает важное противоречие революционной организации. Чем она крупнее и сложнее, тем необходимее специализация. Невозможно, чтобы каждый одинаково глубоко занимался экономикой, философией, международной политикой, организационной работой и редактурой. Но специализация постоянно создает возможность превращения технического разделения труда в социальное разделение на мыслящих и исполняющих.
Именно таким образом хорошая специализация может незаметно породить плохое разделение труда. Причем для этого совершенно не требуется чьего-то сознательного стремления к власти. Наоборот, процесс может складываться из вполне разумных решений: задачу нужно решить быстро, наиболее сильный товарищ сделает это лучше, кампания не может ждать, ошибаться сейчас нельзя. Каждое отдельное решение выглядит оправданным, а их совокупный результат — растущая интеллектуальная зависимость коллектива.
Поэтому опасны две противоположные реакции.
Первая — антиинтеллектуализм: «хватит теоретизировать, надо заниматься настоящей работой». В этом случае организация отказывается от сознательного обобщения собственного опыта и начинает двигаться от одной непосредственной задачи к другой. Практика перестает быть источником теории и превращается просто в поток деятельности.
Вторая — фетишизация теоретика или руководителя: «есть люди, которые лучше понимают политику, поэтому они должны определять линию, а остальные — хорошо ее выполнять». Здесь теория сохраняется, но отделяется от основной массы организации. Члены знают выводы, но не умеют самостоятельно воспроизвести путь, который к этим выводам привел.
Обе позиции имеют общий корень: они разрывают единый процесс познания на две части — мышление и действие.
Поэтому задача революционной партии состоит не в том, чтобы ликвидировать теоретическую специализацию, а в том, чтобы не дать ей превратиться в монополию на мышление. Уровни подготовки неизбежно различаются, но более высокий уровень должен становиться средством развития всего коллектива.
Здесь полезна мысль Грамши о том, что всех членов политической партии в определенном смысле можно рассматривать как интеллигентов — не потому, что каждый обязан быть профессиональным философом, а потому, что сама партийная деятельность предполагает руководящую, организующую и воспитательную функцию. Грамши также подчеркивал, что развитие специализированного интеллектуального слоя должно сопровождаться движением вверх более широкой массы; когда между ними возникает разрыв, теория начинает существовать как нечто внешнее и «придаточное» по отношению к практике.
Но этот вывод шире самого Грамши. Он следует из материалистического понимания отношения теории и практики. Если теория рождается из обобщения реального опыта и должна снова проходить проверку практикой, то организация не может быть устроена как фабрика, где наверху производится политическая мысль, а внизу она лишь исполняется. Такая модель обедняет и «верх», и «низ»: одни постепенно теряют непосредственный материал реальности, другие — способность его обобщать.
Поэтому сильная революционная организация отличается не тем, что в ней нет различий между более и менее подготовленными людьми. Она отличается тем, что эти различия работают на повышение общего уровня, а не на собственное воспроизводство.
Опытный кадр не просто выдает больше правильных ответов и говорит базу на первичке. Он показывает, как был поставлен вопрос, какие факты оказались существенными, какие альтернативы рассматривались, какое противоречие стало решающим и почему вывод оказался именно таким. Хороший руководитель не только принимает правильное решение, но организует такой процесс, в котором все больше товарищей способны участвовать в его выработке.
Именно поэтому критерий развития организации — не только уровень ее лучших теоретиков. Гораздо важнее, становится ли со временем шире слой людей, способных самостоятельно анализировать новую ситуацию, которой не было ни в учебнике, ни в предыдущей резолюции.
Задача состоит не в равенстве компетенций. Это невозможно и не нужно. Задача — в постоянном расширении коллективной способности мыслить.
Пояснить за мировоззрение
Политическая программа организации еще не исчерпывает ее реального мировоззрения. Можно хорошо знать марксистскую теорию, соглашаться с ней и совершенно искренне считать ее своим убеждением, но в повседневной деятельности руководствоваться представлениями, которые ей противоречат. Именно поэтому вопрос о мировоззрении нельзя решать только по тому, что человек или организация говорят о себе.
Противоречие между декларируемым и делаемым в своей жизни не обязательно означает неискренность или лицемерие. Оно может отражать более глубокое противоречие между новым сознанием и старыми общественными отношениями, внутри которых человек продолжает действовать.
Это особенно важно для революционной организации. Вступление в нее не выводит человека за пределы общества, которое его сформировало. Мы продолжаем жить и работать в мире, где нормальны иерархия, конкуренция, карьерная логика, индивидуальная ответственность за системные проблемы, разделение на управляющих и исполнителей. Поэтому эти формы могут продолжать воспроизводиться и внутри организации — уже под революционной терминологией.
Можно, например, провозглашать развитие инициативы членов партии, но на практике каждый самостоятельный результат тщательно переделывать сверху. Формально организация поощряет инициативу; реально она обучает тому, что безопаснее дождаться правильного решения от более опытного товарища. Можно говорить, что ошибки необходимы для обучения, но если каждая серьезная ошибка означает потерю доверия или статуса, действующая норма будет другой: не экспериментируй, если не уверен в результате.
В таких случаях важно не разоблачать «несоответствие слов и дел» как моральный порок, а исследовать его материалистически. Вопрос должен звучать не так: почему человек говорит одно, а делает другое? А так: какая форма деятельности постоянно делает второе поведение разумным и естественным, несмотря на первое убеждение?
Именно здесь мировоззрение проявляется наиболее ясно. Оно существует не только в текстах, резолюциях и лекциях, но и в представлениях о том, кто имеет право принимать решения, что считается хорошим кадром, как приобретается доверие, как относятся к ошибке, инициативе, дисциплине и ответственности.
Поэтому реальное мировоззрение организации лучше всего проверяется не вопросом «во что мы верим?», а вопросом «какие представления о человеке, коллективе и руководстве можно восстановить из нашей повседневной практики?»
Так критика мировоззрения перестает быть спором об абстрактных идеях и становится анализом тех общественных отношений, которые организация сама воспроизводит внутри себя.
Противоречие между декларируемым и действительным мировоззрением не сводится ни к морализаторству, ни к полной отмене оценки поступков.
Например, коллектив договорился о конкретной задаче, которая необходима для общей работы. Товарищ, которого выбрали и которому выразили доверие, понимает ее политический смысл, но в какой-то момент говорит: «не хочу», «не буду», «мне сейчас это неинтересно». Формально он остается согласен с программой организации, но в конкретной практике действует исходя уже из другой логики — логики индивидуального удобства, личного желания, мещанского отношения к обязанности как к чему-то внешнему и необязательному.
У товарищей здесь часто возникает ложная развилка: либо немедленно осудить человека как «плохого коммуниста», либо вообще отказаться от оценки, сославшись на усталость, личные обстоятельства или право каждого делать только то, что ему хочется.
Обе реакции недостаточны.
Марксистский подход должен одновременно удерживать две вещи. С одной стороны, поступок имеет политическое содержание: если коллективная обязанность принимается только тогда, когда совпадает с личным желанием, это действительно выражает индивидуалистическую, мещанскую логику, а не революционную дисциплину. С другой — сам факт такого поведения еще не объясняет его причины. Нужно понять, что именно здесь происходит: человек выгорел, не понимает смысла задачи, не участвовал в ее постановке, систематически избегает неприятной работы или действительно ставит личный комфорт выше коллективного решения.
То есть вопрос не «осуждать или не осуждать», а как правильно соединить политическую оценку поступка с материалистическим анализом его причин.
Можно сказать прямо: «Такое отношение к коллективной задаче противоречит той дисциплине и ответственности, которые мы считаем революционными». Но затем необходимо выяснить, почему оно возникло и стало возможным. Иначе легко скатиться либо в морализм, где все объясняется плохим характером, либо в либеральную психологизацию, где всякий поступок растворяется в личных обстоятельствах.
В этом смысле критика мировоззрения должна быть не карательной, а преобразующей: назвать политическое содержание поведения, понять его корни и изменить те условия и привычки, которые его воспроизводят.
Революционная организация не возникает вне капитализма. Ее строят люди, которые выросли и живут в обществе, основанном на разделении труда, конкуренции, иерархии, индивидуальной ответственности и постоянном сравнении людей по их полезности и успешности. Поэтому принятие коммунистической программы само по себе не уничтожает старые представления о том, что такое хороший человек, хороший работник, хороший руководитель или хороший член организации.
Эти представления могут продолжать действовать внутри революционной партии, причем нередко в формах, которые кажутся вполне естественными и даже «организационно правильными».
Например, человек уже согласен с программой, регулярно участвует в работе, хочет вступить в организацию, но его продолжают долго держать кандидатом, потому что он должен еще «показать себя». Возможно, формально это объясняется необходимостью серьезного отбора. Но за такой практикой может скрываться совсем другая логика: членство начинает восприниматься не как форма участия человека в коллективной политической деятельности и его дальнейшего развития, а как статус или награда, которую сначала нужно заслужить. Тогда революционная организация незаметно начинает воспроизводить очень знакомую для буржуазного общества модель: есть лестница, есть более высокий статус, и человек должен доказать, что достоин перехода на следующую ступень.
Другой распространенный пример связан с отношением к эффективности. Сильный товарищ видит незакрытую задачу и думает: если я способен ее сделать, значит, я должен ее сделать. В этом есть совершенно здоровое содержание — коллективная ответственность и нежелание оставить общую работу на произвол судьбы. Но эта же установка может постепенно превратиться в моральную меру самого человека: хороший товарищ — тот, кто всегда эффективен, всегда справляется, всегда подхватывает работу и никогда не выпадает.
Тогда усталость начинает восприниматься как слабость, отказ от лишней задачи — как недостаток сознательности, а способность постоянно производить результат — как свидетельство политической ценности человека. Здесь уже легко воспроизводится вполне буржуазная логика: ценность личности измеряется ее производительностью.
Причем проблема не сводится к неправильному мировоззрению одного человека. Организационная структура может сама постоянно подтверждать эту установку. Если при любом кризисе сильный товарищ действительно должен вмешаться, иначе задача провалится, то у него есть вполне материальное основание считать, что «если я не сделаю, никто не сделает». Он забирает все больше сложной работы, другие получают меньше опыта, разница в подготовке растет, и необходимость его постоянного вмешательства становится еще очевиднее. Старое представление поддерживается не только сознанием, но и самой практикой организации.
Именно поэтому борьба со старым мировоззрением внутри революционной организации не может принимать форму постоянного морального суда над товарищами. Буржуазное сознание нельзя удалить простым перечислением правильных коммунистических качеств. Оно воспроизводится потому, что его ежедневно воспроизводит само общество, а иногда — и сложившиеся внутри партии отношения.
Задача поэтому состоит не в том, чтобы искать вокруг себя «достаточно коммунистических» и «недостаточно коммунистических» людей. Нужно учиться замечать, какие старые общественные формы продолжают жить в наших привычных представлениях о заслуге, дисциплине, статусе, ответственности, лидерстве и эффективности.
Революционная организация отличается от буржуазного общества не тем, что ее члены уже полностью освободились от его влияния. Она отличается тем, что способна сознательно обнаруживать эти противоречия, критиковать их и перестраивать собственную практику, вместо того чтобы принимать привычные формы поведения за что-то естественное и неизменное.
Еще более показательный пример — отношение к женщинам, которые рожают детей. Формально революционная организация может выступать против буржуазной семьи, неравного распределения домашнего труда и двойной нагрузки на женщин. Но внутри коллектива при этом может воспроизводиться совсем другая норма: если женщина родила ребенка, стала реже участвовать в работе или вынуждена часть времени отдавать семье, ее начинают воспринимать как менее преданную делу, менее надежную или «выпавшую» из политической жизни.
Здесь особенно хорошо видно, как старое мировоззрение продолжает жить внутри нового. Материнство начинает рассматриваться как частный выбор женщины, который якобы конкурирует с ее революционной преданностью. При этом сама организация может не замечать, что воспроизводит буржуазную модель, в которой забота о ребенке считается в первую очередь личной женской обязанностью, а политическая ценность человека измеряется количеством времени, которое он способен отдать работе.
Марксистская критика должна поставить вопрос иначе: почему рождение ребенка вообще превращается в доказательство меньшей преданности? Как распределен уход за детьми? Есть ли у организации практические механизмы, позволяющие родителям продолжать полноценную политическую деятельность? Почему снижение доступного времени автоматически трактуется как снижение сознательности? И не воспроизводим ли мы тем самым ту самую систему, которую критикуем, — где общественно необходимый труд по воспроизводству жизни остается невидимым и преимущественно ложится на женщин?
В таком случае проблема не в том, что женщине надо «доказать», что она по-прежнему предана партии. Проблема в самой норме, согласно которой преданность измеряется способностью жить так, будто у человека нет детей, обязанностей по уходу и собственной жизни вне организации. Это хороший пример того, как революционная риторика может сосуществовать с вполне традиционными и мещанскими представлениями о роли женщины.
Стихийность и сознательность
Вопрос о связи теории и практики у Ленина приобретает уже непосредственно политическую форму. В «Что делать?» он рассматривает отношение между стихийным движением масс и сознательной деятельностью революционной организации. Этот вопрос иногда слишком упрощают до формулы о том, что социалистическое сознание «вносится извне». Но у Ленина проблема гораздо сложнее.
Стихийное движение вовсе не является бессознательным в буквальном смысле. Ленин прямо пишет, что стихийность представляет собой зачаточную форму сознательности. Уже переход от стихийного бунта к организованной стачке означает развитие сознания: рабочие формулируют требования, выбирают момент борьбы, обсуждают опыт других предприятий, учатся коллективному действию.
Но непосредственный опыт одной борьбы имеет пределы. Рабочие могут очень хорошо понимать конфликт со своим работодателем и при этом не видеть его связи с государством, политической системой, положением других слоев рабочего класса или международными процессами. Отдельный опыт сам по себе не превращается автоматически в понимание общества как целого.
Именно здесь возникает необходимость революционной партии. Ее задача не состоит в том, чтобы заменить собой живое движение и сообщить массам готовую истину. Партия соединяет опыт, который в реальной жизни существует разрозненно. Борьба на одном предприятии, студенческий протест, забастовка работников другой отрасли, изменение общественных настроений, международные события — для непосредственных участников это разные эпизоды. Революционная организация способна сопоставить их, увидеть общие закономерности и определить перспективу, которая не видна из каждого отдельного участка борьбы.
В этом смысле партию можно понимать как коллективный орган политического познания рабочего класса. Она собирает рассеянный опыт, историческую память движения и накопленную марксистскую теорию, обобщает их и затем возвращает полученное понимание обратно в практику.
Но именно здесь возникает опасность. Если партия видит больше, чем отдельный участник движения, очень легко сделать следующий вывод: раз мы понимаем ситуацию лучше, значит, нам остается лишь объяснить массам правильную позицию. Тогда политическое руководство незаметно превращается в интеллектуальную подмену.
Ленинская идея руководства устроена иначе. В «Детской болезни „левизны“ в коммунизме» Ленин подчеркивает, что правильное руководство авангарда должно быть таким, чтобы широкие массы могли на собственном опыте убедиться в его правильности. Теория необходима, но она сама развивается в тесной связи с практикой массового движения.
Это означает, что партия не просто знает конечный ответ. Она должна понимать, каким путем реальные люди способны прийти к следующему выводу. Между объективно правильной перспективой и сегодняшним сознанием масс существует ряд промежуточных ступеней. Политическое руководство состоит именно в том, чтобы найти эти ступени.
Отсюда становятся понятны две внешне противоположные, но методологически очень близкие ошибки — хвостизм и подменизм.
Хвостизм возникает тогда, когда непосредственное движение масс превращается в главный критерий правильности политики. Если сегодня тысячи людей идут на определенную акцию, значит, организация должна идти туда же; если определенный лозунг уже популярен, значит, именно его нужно повторять. В этом случае революционная организация перестает вносить в движение общую перспективу и фактически ограничивается отражением уже существующего уровня сознания.
Подменизм выглядит совершенно иначе. Здесь организация, напротив, исходит из того, что она обладает более развитой теорией и поэтому уже знает, куда движение должно прийти. Но вместо того чтобы помочь людям пройти путь политического развития, она пытается перескочить этот процесс и действовать от имени более высокого уровня сознания, которого в самом движении еще нет.
Например, в протесте может участвовать несколько тысяч человек, возмущенных конкретным решением властей. Хвостист просто повторит наиболее популярное требование и постарается максимально раствориться в существующем движении. Подменист, наоборот, может прийти с наиболее радикальной программой и обращаться к протестующим так, будто они уже разделяют все выводы революционной организации. В первом случае организация остается позади движения. Во втором — убегает далеко вперед и начинает разговаривать не с реальными людьми, а с воображаемыми массами.
Обе ошибки имеют общий корень: не исследуется реальный процесс развития сознания.
Главный вопрос для революционной тактики поэтому не сводится ни к тому, «чего массы хотят сегодня», ни к тому, «что они в конечном счете должны понять». Необходимо определить, какое противоречие собственного опыта способно подтолкнуть их к следующему выводу.
Если люди доверяют определенной реформистской организации, недостаточно просто объявить ее руководство предательским. Необходимо понять, почему доверие существует и через какой практический опыт оно может быть проверено. Если рабочие считают, что проблему можно решить переговорами, задача революционера не просто громче потребовать забастовки. Нужно показать на основании развития самого конфликта, где переговоры упираются в предел и почему дальнейший шаг становится необходимым.
Именно поэтому политическое руководство нельзя измерять только радикальностью лозунгов. Самый далеко идущий лозунг может оказаться политически бессильным, если он не соответствует реальному этапу движения сознания. И наоборот, сравнительно ограниченное требование может приобрести революционное значение, если через борьбу за него люди сталкиваются с более глубокими противоречиями существующего порядка.
Отсюда следует важный критерий работы революционной организации. Нужно спрашивать не только, была ли она заметна на протесте, много ли листовок раздала и насколько правильные лозунги выдвинула. Нужно смотреть, изменилось ли благодаря ее вмешательству понимание людей, возникли ли устойчивые политические связи, появились ли новые сторонники и кадры, способные продолжить борьбу на более высоком уровне.
Если организация постоянно действует вместо людей, но не способствует развитию их собственной политической способности, то высокая активность сама по себе еще не означает политического руководства. Настоящее руководство начинается там, где теория помогает движению осознать собственный опыт и сделать из него вывод, который оно иначе не смогло бы сделать достаточно быстро и последовательно.
Поэтому хвостизм и подменизм — не просто две разные тактические ошибки. Это два способа разорвать связь между теорией и практикой. В одном случае теория растворяется в непосредственном движении. В другом — отрывается от него и превращается в готовую схему. Ленинская задача партии состоит именно в преодолении обоих разрывов: быть внутри реального движения, но видеть дальше его сегодняшнего горизонта; давать перспективу, но не заменять ею собственный опыт и развитие сознания масс.
Хороший исторический пример того, чем революционное руководство отличается и от хвостизма, и от подменизма, дают Июльские дни 1917 года.
После Февральской революции в России сложилось крайне нестабильное двоевластие. Формально существовало Временное правительство, но рядом с ним действовали Советы рабочих и солдатских депутатов. При этом политическое сознание разных частей революции развивалось очень неравномерно. В Петрограде наиболее передовые рабочие и солдаты быстро разочаровывались во Временном правительстве и все сильнее склонялись к лозунгу передачи власти Советам. В масштабах же страны ситуация была иной: огромные массы рабочих, солдат и особенно крестьян еще доверяли эсерам и меньшевикам, которые составляли большинство в Советах и поддерживали коалицию с буржуазией.
К лету противоречия резко обострились. Война продолжалась, положение рабочих ухудшалось, правительство не решало земельный вопрос. Начатое в июне наступление русской армии на фронте быстро захлебнулось и усилило недовольство солдат. В Петрограде особенно радикально были настроены рабочие крупных заводов, солдаты 1-го пулеметного полка и матросы Кронштадта. В начале июля часть гарнизона и рабочих фактически была готова выйти на улицы с оружием и потребовать передачи всей власти Советам.
На первый взгляд ситуация могла казаться совершенно очевидной. Здесь были вооруженные рабочие и солдаты, которые хотели двигаться дальше, чем Временное правительство и умеренное руководство Советов. Большевистское влияние среди передовых слоев столицы быстро росло. Можно было рассуждать очень просто: если наиболее революционные массы готовы бороться за власть, революционная партия должна их возглавить и довести борьбу до конца.
Но именно здесь необходимо было отличить настроение авангарда от реального соотношения классовых сил в стране.
Петроград был наиболее передовой точкой революции, но Петроград не был Россией. Возможность мобилизовать десятки тысяч вооруженных рабочих и солдат в столице еще не означала, что рабочий класс и крестьянство страны в целом готовы поддержать переход власти к большевикам. Большинство Советов оставалось под руководством меньшевиков и эсеров. Огромная масса крестьян еще должна была пройти собственный политический опыт и убедиться в неспособности этих партий осуществить требования революции. В этих условиях захват власти наиболее передовыми слоями столицы мог привести не к победе революции, а к их изоляции.
Получалось характерное диалектическое противоречие: часть класса уже была готова к шагу, к которому класс в целом еще не был готов.
Именно поэтому большевистское руководство первоначально пыталось сдержать преждевременное выступление. Но когда стало ясно, что движение все равно началось и десятки тысяч рабочих и солдат вышли на улицы, простое отстранение от него также было бы ошибкой. Партия оказалась перед другой опасностью: если оставить наиболее передовых рабочих один на один со стихийным выступлением, оно могло принять еще более неорганизованный характер и привести к тяжелому поражению.
Большевики поэтому не поступили ни как сторонние наблюдатели, ни как люди, готовые немедленно превратить демонстрацию в восстание за власть. Они вошли в движение, стараясь придать ему более организованный характер и не допустить превращения вооруженной демонстрации в преждевременную попытку захвата власти.
Именно здесь особенно хорошо видна разница между руководством и следованием за настроением масс.
Хвостистская позиция могла бы звучать так: «Рабочие и солдаты уже хотят идти вперед — партия обязана просто идти вместе с ними». Но тогда настроение наиболее передового слоя автоматически превращается в оценку всей политической ситуации.
Подменистская логика могла привести к противоположной ошибке: партия, считая себя носителем правильной программы, могла попытаться сама превратить недовольство части столицы в решающую борьбу за власть, к которой страна в целом еще не была готова.
Большевистская задача была сложнее. Нужно было одновременно не оторваться от наиболее передового слоя класса и не позволить этому слою преждевременно вступить в решающее столкновение в неблагоприятном соотношении сил.
Июльские дни закончились отступлением революции. Временное правительство перешло в наступление на большевиков: их печать подверглась разгрому, часть руководителей была арестована, Ленин вынужден был скрываться. Но партия сохранила основные силы и уже через несколько месяцев смогла действовать в совершенно иной ситуации. К осени продолжение войны, Корниловское выступление и дальнейшее развитие классовой борьбы резко изменили настроение рабочих и солдат; влияние большевиков выросло уже не только среди наиболее передовых слоев Петрограда, и они получили большинство в важнейших Советах.
Поэтому Июльские дни особенно важны как пример того, что революционная тактика не выводится непосредственно из степени радикальности сегодняшнего настроения. Нужно видеть движение в его развитии: какие слои уже сделали определенные выводы, какие еще нет, через какой опыт последние могут к ним прийти и как сегодняшнее действие повлияет на возможность борьбы завтра.
Руководить в этом смысле — не значит либо говорить массам то, что они уже хотят услышать, либо предъявлять им готовую конечную программу независимо от их реального состояния. Руководство состоит в способности увидеть следующий объективно возможный шаг, который не только соответствует общей перспективе, но и позволяет более широким слоям прийти к ней через собственный политический опыт.
Это не значит, что большевики всегда были правы
Из этого примера не следует делать обратный вывод: будто большевистское руководство обладало готовым методом, который автоматически давал правильный ответ в любой ситуации. Такой взгляд был бы прямо противоположен тому, что показывает сам марксистский метод.
Большевики ошибались, спорили между собой, меняли оценки и пересматривали тактику под давлением событий. Их сила состояла не в отсутствии ошибок, а в способности превращать разногласия и практический опыт в материал для нового анализа. Именно поэтому историю большевизма нельзя изучать как последовательность правильных решений, заранее известных руководству. Это была история постоянного столкновения теоретической перспективы с быстро меняющейся действительностью.
Внутри партии это особенно важно. Демократический централизм не означает, что центр обладает истиной, а задача остальных — вовремя ее понять. У разных частей организации всегда есть различный опыт. Центральное руководство видит общую картину, получает информацию из разных мест, знает историю предыдущих решений и поэтому имеет реальные преимущества для политического обобщения. Но местная организация, отдельная ячейка или товарищ, работающий непосредственно в движении, могут раньше увидеть то изменение, которое еще не попало в общую картину.
Поэтому различие уровней руководства — не различие между теми, кто знает, и теми, кто не знает. Это различие положения внутри одного процесса познания.
Именно здесь внутренние дискуссии приобретают принципиальное значение. Спор нужен не потому, что в революционной партии каждый имеет право на личное мнение как на частную собственность. Он нужен потому, что действительность противоречива, развивается неравномерно и отражается в разных частях организации с разных сторон. То, что первоначально выглядит как несогласие отдельного товарища с большинством, иногда действительно оказывается его ошибкой. Но иногда именно через это несогласие в коллективный анализ впервые входит факт, который прежняя линия не учитывала.
Если авторитет руководства заранее делает такой спор бессмысленным, партия лишает себя одного из механизмов проверки собственной теории.
Отсюда возникает важное различие между централизацией опыта и монополизацией истины. Революционной организации необходим центр, способный соединять разрозненный опыт и принимать общие решения. Без этого она распадается на совокупность местных практик. Но если центр перестает рассматривать собственные выводы как гипотезы, которые должны постоянно проверяться опытом всей организации, централизм постепенно приобретает совсем другое содержание: решения движутся сверху вниз, а реальность снизу вверх — все хуже.
Тогда происходит опасная подмена. Членов начинают оценивать прежде всего по тому, насколько хорошо они проводят уже принятую линию, а не по способности анализировать действительность и замечать изменения в ней. Несогласие все легче объясняется слабостью понимания или дисциплины. Ошибка руководства, наоборот, все труднее становится предметом анализа, потому что сам авторитет начинает служить доказательством правильности решения.
Но революционная партия не может позволить себе такую модель. Если практика является критерием истины, то это относится и к решениям собственного руководства.
Например, центр принимает решение сосредоточить силы на определенной кампании. Через некоторое время несколько местных организаций сообщают, что ожидаемого отклика нет, люди реагируют иначе, чем предполагалось, а работа в другом направлении неожиданно дает лучшие результаты. Здесь возможны два отношения. Первое: считать, что местные товарищи просто плохо поняли линию и поэтому недостаточно хорошо ее реализуют. Второе: рассмотреть их опыт как данные, способные потребовать корректировки первоначальной гипотезы. Иногда окажется, что проблема действительно в исполнении. Но установить это можно только через конкретный анализ, а не из самого факта, что первоначальное решение исходило от более высокого органа.
То же относится и к отдельному руководителю. Сильный политический кадр способен быстрее других увидеть связи и сформулировать перспективу. Но если он становится последней инстанцией всякого спора, его сила начинает производить коллективную слабость. Товарищи постепенно учатся не проверять аргумент, а угадывать позицию авторитетного человека. Формально партия может сохранять обсуждения, но их интеллектуальное содержание обедняется: вместо столкновения гипотез возникает поиск правильного ответа.
В такой организации теория постепенно перестает быть коллективным способом познания и становится знанием, принадлежащим определенному слою.
Именно поэтому внутреннее единство революционной партии нельзя понимать как отсутствие разногласий. Настоящее единство возникает не тогда, когда все заранее думают одинаково, а когда организация обладает общим методом, позволяющим спорить, принимать решение, совместно проверять его практикой и пересматривать, если действительность опровергла прежние предположения.
После решения необходима единая деятельность — иначе коллективная проверка вообще невозможна. Но после практической проверки необходим и обратный процесс: честное возвращение к результатам. Что подтвердилось? Что оказалось ошибочным? Какие факторы мы недооценили? Почему первоначально сделали именно такой вывод?
Поэтому ошибка партии не является сама по себе доказательством ее слабости. Гораздо опаснее организация, которая постепенно теряет способность обнаруживать собственные ошибки.
В этом отношении урок большевизма состоит не в том, что большевики всегда знали правильный ответ. Он состоит в другом: революционная партия должна быть устроена так, чтобы ее теория могла постоянно сталкиваться с реальным опытом движения, а ее собственные решения — оставаться предметом критической проверки.
Иначе материалистический метод будет применяться ко всему миру, кроме самой партии, как если бы законы физики земных тел якобы утрачивали свое действие, как только дело бы доходило до тела самого ученого-физика.
Единство теории и практики как постоянная задача
Разрыв между теорией и практикой нельзя однажды устранить удачной лекцией, хорошей школой или правильным распределением обязанностей. Он будет возникать снова, потому что революционная организация существует внутри противоречивого общества и сама неизбежно сталкивается с неравномерностью опыта, специализацией, необходимостью руководства, срочностью и давлением повседневной работы.
Поэтому задача состоит не в том, чтобы раз и навсегда «соединить» теорию и практику, а в том, чтобы постоянно воспроизводить их единство.
Это означает прежде всего способность организации критически относиться к собственной деятельности. Когда возникает проблема, важно не останавливаться на вопросе, кто ошибся. Нужно понять, какие отношения, формы работы и привычные способы принятия решений сделали эту ошибку возможной и почему она могла повториться. Персональная ответственность остается, но она не должна заменять анализ причин.
То же относится и к политической линии. Руководство не обладает готовой истиной просто потому, что оно руководство. Его преимущество состоит в возможности собрать более широкий опыт, сопоставить разные участки работы и сделать обобщение. Но это обобщение должно постоянно возвращаться в практику и проходить проверку. Если опыт организации противоречит прежней гипотезе, задача не в том, чтобы заставить реальность соответствовать принятому решению, а в том, чтобы пересмотреть собственное понимание.
Именно поэтому каждый член революционной организации участвует в соединении теории и практики. Это не специальная функция нескольких теоретиков или руководителей. Один приносит опыт непосредственной агитации, другой — организационной работы, третий — историческое и теоретическое знание. Задача состоит в том, чтобы этот опыт не оставался разрозненным, а становился предметом коллективного осмысления и возвращался в деятельность в виде более сознательной практики.
Но для этого недостаточно анализировать только организацию как внешнюю систему. Необходима и инвентаризация собственного мировоззрения.
Речь не о моральной исповеди и не о поиске в себе «плохих качеств». Речь о попытке понять, какие представления мы считаем само собой разумеющимися: что такое хороший товарищ, что значит быть ответственным, как должен вести себя руководитель, что считается дисциплиной, кто заслуживает доверия, допустимо ли ошибаться, должна ли политическая ценность человека измеряться объемом выполненной работы. Эти представления могут исходить не только из марксизма, но и из семьи, школы, работы, буржуазной культуры, прошлой организационной практики.
Поэтому критика собственного мировоззрения должна быть такой же материалистической, как критика общества. Не только спрашивать: «во что я верю?», но и: «какая философия реально проявляется в моих действиях?» Не только: «почему я так поступил?», но и: «какие отношения и привычки сделали этот поступок естественным для меня?»
В этом и состоит одна из главных задач каждого революционера: связывать свой опыт с теорией, проверять теорию практикой и одновременно критически исследовать те предпосылки, с которыми он сам входит в эту практику.
Сильная революционная организация — не та, где несколько людей умеют особенно хорошо думать за всех остальных. И не та, где никогда не ошибаются. Она сильна тогда, когда все больше ее членов умеют самостоятельно проходить этот путь: от опыта — к анализу, от анализа — к действию, от действия — к новой проверке и к критике собственного мировоззрения.