Как Ленин изучал Гегеля

Оригинальная публикация на сайте marxist.com.

Осенью 1914 года Ленин приступил к детальному изучению трудов Гегеля. В его записях содержится блестящее понимание диалектического метода, мастером которого он был. В этой статье Хамид Ализаде раскрывает основные аспекты этого метода, подчеркивая фундаментальную важность теории для коммунистического движения.

---

Летом 1914 года в Европе разразилась война, и ход мировой истории изменился в одночасье. С благословения вероломных социал-демократических лидеров европейская буржуазия втянула человечество в спираль адской бойни, в которой на убой были отправлены десятки миллионов рабочих и крестьян.

Предательство руководства развалило Второй Интернационал, главную организацию международного рабочего движения, оставив мировой пролетариат беззащитным, поскольку реакция повсюду поднимала свою уродливую голову. Тем временем силы революционного марксизма были сведены к крошечному меньшинству, рассеянному по Европе и не имеющему четкой платформы и руководства.

Когда началась война, Ленин оказался в Польше и был вынужден спешно перебраться в Швейцарию. Он не ожидал предательства лидеров Интернационала и был потрясен, услышав новость о том, что немецкая партия проголосовала в Рейхстаге за военные кредиты. Теперь Интернационал лежал в руинах, классовая борьба в России отступала перед лицом войны, и Ленин был изолирован от всех своих товарищей, кроме немногих.

И все же именно в этот момент, когда непосредственные организационные и политические задачи вырисовывались как никогда ранее, Ленин погрузился в глубокое изучение гегелевской философии. Но зачем, спросят некоторые, погружаться в абстрактные теоретические вопросы в такой кризисный момент? Для механистического мышления это может показаться странным и даже нелепым. А как же «нужды» партии? Конечно, задача в такой ситуации — сосредоточиться на непосредственных практических делах!

Такой ответ, безусловно, гармонировал бы с грубым буржуазным изображением Ленина как обывателя, так называемого человека действия; сурового «мастера заговора», который не предавался таким мелочам, как философские размышления — образ, от которого сталинская карикатура на Ленина не слишком далеко отклоняется.

В действительности такой взгляд резко расходится с реальным методом Ленина и марксизма в целом. От других лидеров Второго Интернационала Ленина отличала, прежде всего, ясность и последовательность классовой позиции — качества, основанные исключительно на его теоретической проницательности.

В 1914 году война пронеслась над миром, как гигантский торнадо, срывая на своем пути все прочное и твердое. Каждая страна была ввергнута в состояние жестокой турбулентности. Все политические движения подвергались испытанию, малейшая слабость безжалостно обнажалась. В таких условиях субъективная импровизация не могла достичь ровно ничего.

Марксисты предвидели войну. Тем не менее, это была новая ситуация, которая требовала умелой переориентации партии. Именно в этих условиях Ленин начал новый путь в философию как средство углубления понимания законов природы и общества.

Его философские тетради этого периода, в частности заметки о «Науке логики» Гегеля, — не только сокровищница идей, но и весьма поучительный рассказ о подходе и отношении Ленина к теории.

Метод Ленина

Ленин был отнюдь не чужд Гегелю и философии в целом. Он внимательно изучал философские работы Маркса и Энгельса, а также философские труды Плеханова, которые сыграли ключевую роль в формировании раннего ядра марксистов-революционеров в России.

После революции 1905 года он также начал серьезно заниматься философией и написал книгу «Материализм и эмпириокритицизм», направленную против ревизионистских идей Богданова, большевистского лидера, попавшего в орбиту реакционной буржуазной философии.

Таким образом, как показывают его философские тетради, Ленин еще до 1914 года был мастером диалектики. Тем не менее, в нем никогда не ощущалось ни малейшего намека на комфортное самодовольство своим политическим и теоретическим уровнем. На протяжении всей своей жизни, как и подобает всякому мастеру, Ленин подходил к теории со смирением и усердием ученика.

Он методично изучал «Науку логики» Гегеля, делая подробные заметки и обдумывая каждую представленную в ней концепцию. Это была отнюдь не простая задача. По его собственным словам, отдельные части работы представляют «лучшее средство для получения головной боли!»¹ Но ничто стоящее не дается без борьбы, и овладение самыми передовыми идеями по необходимости требует серьезного труда.

В его записках мы видим, как Ленин, подобно анатому, тщательно препарировал и оценивал каждую часть работы Гегеля, прежде чем собрать их вместе и рассматривать идеи как единое целое. При этом он не только осваивал метод Гегеля, но и критиковал его, отделяя живое ядро от мертвой шелухи. Метод Ленина сам по себе был мастер-классом по диалектике. Троцкий подытожил этот подход в своей статье «Как Ленин изучал Маркса»:

«Изучение, которое не сводится к механическому повторению, также предполагает творческие усилия, но обратного рода: резюмировать чужой труд — значит обнажить скелетный каркас его логики, отбросив доказательства, иллюстрации и отступления. Радостно и горячо продвигался Владимир по этому трудному пути, кратко излагая каждую главу, иногда одну страницу, по мере того как он читал, думал и выверял логическую структуру, диалектические переходы, терминологию. Овладевая результатами, он осваивал метод. Он взбирался по последовательным ступеням чужой системы, как будто сам строил ее заново. Все это прочно засело в этом удивительно упорядоченном мозгу под мощным куполом черепа».²

Философские тетради Ленина свидетельствуют о его целеустремленном уме, который непрерывно искал новые идеи и углы зрения, способные расширить его понимание окружающего мира. Хотя к организационным вопросам он подходил максимально гибко, его настойчивое стремление к теоретической ясности отличало его как выдающегося лидера, а большевистскую партию — как единственное последовательно революционное течение своего времени.

Нужна ли нам философия?

«Без революционной теории не может быть и революционного движения. Нельзя достаточно настаивать на этой мысли в такое время, когда с модной проповедью оппортунизма обнимается увлечение самыми узкими формами практической деятельности».³

Многие коммунисты могут процитировать знаменитые слова Ленина — или хотя бы первое предложение — по памяти, и не теряют возможности сделать это. Но значит ли это, что они понимают всю значимость этих слов? Знакомство может быть коварным. Оно может убаюкать человека ложным чувством уверенности и тем самым помешать ему постичь глубину вещей.

Здесь мы видим разницу между марксизмом и эмпиризмом, характерным для современной буржуазной философии. Для марксистов непосредственное — это лишь моментальный снимок, одна крупица или аспект данного явления, которое должно быть изучено, развернуто и понято в его конкретной полноте. Для эмпирика непосредственное — это все, что есть, а все остальное — книга за семью печатями.

Реформисты некритически принимают буржуазную философию и, подобно своим хозяевам, склоняют голову и преклоняют колени перед так называемым «установленным фактом». Здесь кроется философское ядро оппортунизма.

В качестве примера можно привести подход реформистов к Первой мировой войне. Правящие классы Европы подходили к войне каждый с точки зрения своих узких национальных интересов, которые они обосновывали высокими абстракциями, такими как «защита отечества» или «право наций на самоопределение».

Правители одной страны за другой вступали в войну после убийства эрцгерцога Франца Фердинанда, каждый обвинял другого в провоцировании военных действий. Вот до какой степени буржуа понимают Первую мировую войну: как ряд решений, принятых рядом правителей. На первый взгляд, такой ход событий действительно имел место, но дело не только в том, что лежит на поверхности.

Социал-демократы того времени рассуждали в том же ключе, хотя и с левой риторикой. Австрийские социал-демократы повторяли антирусские и антисербские настроения партии войны в Вене. Плеханов и оппортунисты в российской социал-демократии говорили об угрозе реакционного германского империализма и необходимости прийти на помощь угнетенной Сербии. Тем временем немецкие социал-демократы голосовали за военные кредиты, исходя из необходимости остановить реакционный российский империализм, и так далее, и тому подобное.

Все они рассматривали войну исключительно с точки зрения своего национального капиталистического класса и, исходя из этого, бросались на «защиту отечества», с готовностью голосуя за то, чтобы отправить миллионы рабочих на верную смерть.

Ленин же объяснял, что война была продуктом всего предшествующего периода капиталистического развития. Возникновение гигантских промышленных монополий и господство финансового капитала ознаменовали новый этап в истории капитализма, когда постоянная потребность в экспорте капитала ввергла передовые империалистические страны в ожесточенную борьбу за раздел и передел земного шара в поисках сфер инвестиций, рынков и влияния.

В таких условиях, объяснял Ленин, «защита отечества» была лишь прикрытием для защиты узких интересов господствующих классов каждой нации, то есть интересов эксплуататоров и угнетателей пролетариата и трудящихся бедных масс.

Здесь мы видим на практике разницу между слепым принятием господствующей философии правящего класса и осознанной революционной философской позицией.

В период подъема капитализма буржуазная философия была использована как мощное оружие против феодализма и его идеологических защитников в лице католической церкви. Под знаменем науки и разума она разоблачала лицемерие и иррациональность феодального общества.

Но поскольку капиталистический класс зашел в тупик, характер его философии также изменился и стал полностью консервативным. Подобно догмам церкви, с которыми он когда-то боролся, буржуазные доктрины наших дней защищают статус-кво.

Если старые церковные доктрины предписывали веру и Священное Писание в качестве пути к истине, то современный академический истеблишмент и другие платные эксперты проповедуют иррациональность природы и общества и возводят непосредственный субъективный опыт — свой субъективный опыт, если быть точным! — как все, что существует.

В прошлом церковники проповедовали о «божественном порядке вещей», где на вершине стоит король, за ним следуют феодалы, а внизу — низшие классы. Сегодня первосвященники капитала проповедуют незыблемость капитализма: рынка, частной собственности, национального государства и всего того реакционного морального навоза, который они несут с собой, — как неизменной сущности человечества.

Буржуазная философия по необходимости превратилась в свою противоположность. Вместо того чтобы открывать истину, истинная цель идей, которые сегодня распространяются через официальную религию, средства массовой информации, школы и т. д., — скрыть эту истину.

Поэтому истина — самое важное оружие рабочего класса. Как и все революционные классы до него, пролетариат должен принять сознательную революционную философию, если он хочет понять, как работает капитализм и как эту систему можно ликвидировать.

Абстрактное мышление

«Истина всегда конкретна»,⁴ — часто повторял Ленин вслед за Гегелем. И марксизм имеет дело прежде всего с истиной. Но это не значит, что абстрактное мышление как таковое неистинно. Отнюдь.

Как пишет Ленин в своем конспекте «Логики Гегеля»:

«Мышление, восходя от конкретного к абстрактному, не отходит — если оно правильное (NB) (а Кант, как и все философы, говорит о правильном мышлении) — от истины, а подходит к ней. Абстракция материи, закона природы, абстракция стоимости и т. д., одним словом, все научные (правильные, серьезные не вздорные) абстракции отражают природу глубже, вернее, полнее».⁵

Настоящее знание — это не просто нагромождение фактов один на другой. Суть в том, чтобы понять взаимосвязь между этими фактами. В этом и состоит роль философии: снабдить нас мировоззрением, методом подхода к окружающей нас природе и обществу. Абстрактная мысль верна в той мере, в какой она отражает реальность. Главный вопрос, конечно, в том, как мы можем достичь такой истины?

Диалектика

Революция Гегеля в философии была основана на его объективизме, то есть на вере в то, что мир существует независимо от человечества и функционирует на основе собственных, присущих ему законов. Исходя из этого, задача науки и философии состоит не в том, чтобы придумать систему для насильственного навязывания миру, а в том, чтобы исследовать мир как он есть, по его собственным законам, и таким образом вывести законы, которые им управляют.

В своей «Логике» Гегель блестяще проводит эту обработку научного мышления как такового. Шаг за шагом он прослеживает человеческую мысль, как она разворачивается сама по себе. Начав с самого простого и общего понятия, он обнажает законы, управляющие рациональным мышлением как таковым.

В начале книги он предлагает нам поразмыслить над простым понятием «Чистое бытие». Здесь Гегель использует «чистое» в том смысле, что оно совершенно неопределенное и единообразное, не имеет границ, особых характеристик и ничего конкретного, что бы его определяло, — просто Чистое бытие. Как замечает Гегель, как бы мы ни старались думать об этом, мы не можем ничего сказать о таком бытии, поскольку все, что мы скажем, ограничит и определит его, а значит, оно уже не будет «чистым».

Следовательно, в этой чистой форме мы не можем говорить о каком-либо конкретном существе вообще. Поэтому мы приходим к выводу, что Чистое бытие не отличается от Ничто. Идея Чистого бытия, иными словами, сразу же приводит нас к идее Ничто.

Однако, поразмыслив, мы обнаруживаем, что это не конечный пункт нашего путешествия. Оказывается, идея «чистого ничто», в своей пустоте и неопределенности, ничем не отличается от идеи Чистого бытия.

Таким образом, эти два понятия переходят друг в друга, как только мы пытаемся зафиксировать их в наших мыслях: «каждое из них непосредственно исчезает в своей противоположности», — пишет Гегель.⁶ И именно здесь, в этом единстве Бытия и Ничто, мы встречаем новую концепцию или категорию, а именно Становление: высшее понятие, которое несет в себе Бытие и Ничто.

В этом простом примере, или мысленном эксперименте, Гегель изложил зародыш всей диалектики, начиная с фундаментального принципа, согласно которому все находится в состоянии непрерывного изменения, возникновения и исчезновения.

«Остроумно и умно! — Ленин комментирует, — «Понятия, обычно кажущиеся мертвыми, Гегель анализирует и показывает, что в них есть движение. Конечный? значит, двигающийся к концу! Нечто? — значит, не то, что другое. Бытие вообще? — значит, такая неопределенность, что бытие = небытию».⁷

Путь перемен

«Движение и «самодвижение» (это NB! самопроизвольное (самостоятельное), спонтанейное, внутренне-необходимое движение), «изменение», «движение и жизненность», «принцип всякого самодвижения», «импульс» (Trieb) к «движению» и к «деятельности» — противоположность «мертвому бытию» — кто поверит, что это суть «гегелевщины», абстрактной и abstrusen (тяжелой, нелепой?) гегельянщины?? Эту суть надо было открыть, понять, [спасти], вылущить, очистить, что и сделали Маркс и Энгельс».⁸

Для мелкобуржуазного эмпирика все остается неизменным или, в лучшем случае, движется по кругу. Раз сегодня все как вчера, то и завтра будет то же самое. Существующее положение вещей представляется ему всемогущим, и поэтому он не видит иного выхода, кроме как беспрестанно стенать о нем, отвергая любые попытки порвать с ним.

Он всегда найдет способ доказать, что капитализм останется, что рабочий класс никогда не сдвинется с места, что революционная партия не может или не должна быть создана, и так далее, и тому подобное. В той мере, в какой он принимает изменения, он приписывает их внешним силам. В конечном итоге он капитулирует перед статус-кво, потому что не может представить, что оно изменится. Однако в действительности развитие неизбежно.

«Нет ничего ни на небе, ни на земле, — пишет Гегель, — что не содержало бы в себе и бытие и ничто».⁹ Хотя Гегель не приводит нам примеров с неба, земля насыщена ими.

Изменение — это основной способ существования всей материи. Все, что появляется на свет, несет в себе семена своего разрушения. Эта борьба между старым и новым, между бытием и ничто лежит в основе развития — и капитализм не является исключением.

Силы, которые ведут к падению системы, исходят исключительно из ее собственного чрева, а именно из современного пролетариата. Главная особенность пролетариата заключается в том, что это класс, не имеющий собственности и вынужденный продавать свою рабочую силу капиталисту, чтобы выжить. Его интересы прямо противоположны основным столпам капитализма: частной собственности на средства производства и национальному государству. Каждый шаг вперед в развитии капитализма превращает рабочих в грозный класс, противостоящий буржуазии, и тем самым готовит падение этого самого правящего класса.

Но это не линейный и постепенный процесс. Для капиталистов революции — дело рук хитрых и харизматичных лидеров, которые внезапно появляются на сцене, подобно тому как в забастовке обвиняют «агитатора». В действительности же каждая революция — это результат длительного периода нарастания социальных противоречий, когда интересы правящего класса сталкиваются с интересами пролетариата.

Однако в течение многих лет режим может оставаться незатронутым. Рабочие будут склонять головы и принимать диктат боссов. Однако рано или поздно наступает переломный момент, когда одно случайное событие высвобождает весь накопившийся гнев: плотины прорываются, и массы выходят на политическую арену.

Кажущаяся стабильность сменяется сильнейшими потрясениями. При этом революционные силы, которые еще вчера были оттеснены на периферию рабочего движения, внезапно оказываются в центре внимания. Все это происходит самым резким и жестоким образом, казалось бы, без предупреждения.

Реформисты, которые еще вчера списывали рабочий класс со счетов из-за его так называемого «низкого уровня сознания» и слабой организованности, ошеломлены событиями, которых они не ожидали и которые не могут контролировать. Это лишь показывает их поверхностный подход.

«Говорят, в природе не бывает скачков, — пишет Гегель в отрывке, сильно подчеркнутом Лениным, — и обычное представление, если оно желает понять происхождение или уничтожение, полагает, как было упомянуто, что поймет их, представляя их как постепенное возникновение или исчезание».¹⁰

В действительности все обстоит с точностью до наоборот. Развитие никогда не бывает только линейным или постепенным. Оно состоит, с одной стороны, из периодов с небольшими количественными и постепенными изменениями, которые в свою очередь сменяются внезапными резкими качественными скачками; а с другой — из качественных сдвигов, которые сменяются количественными всплесками.

Гегель продолжает:

«Вода через охлаждение не становится постепенно твердой так, чтобы она делалась сначала студенистой и постепенно затвердевала до консистенции льда, но становится сразу твердой; достигнув уже температуры замерзания, она, если остается в покое, может еще сохранять жидкое состояние, но малейшее сотрясение приводит ее в состояние твердости.»¹¹

Переход количества в качество и наоборот — или, другими словами, скачки — является фундаментальной чертой любого развития. Однако для того чтобы понять, какие силы движут этими сдвигами и в каком направлении пойдет развитие, нам необходимо выйти за рамки «здравого смысла». Необходимо внимательнее присмотреться к силам и подводным течениям, которые не видны невооруженным глазом.

Под поверхностью

На первый взгляд, когда мы живем повседневной жизнью, нам кажется, что все просто и неизменно. Мы уверены, что человек — это человек, собака — это собака, это есть это, а другое есть то, и так далее, и так далее. И все же, как только мы фокусируем взгляд, эта уверенность исчезает. Ведь в поисках архетипа собаки мы должны признать, что его не существует; все собаки разные.

Даже если мы возьмем одного собачьего друга, Шарика, мы заметим, что сегодняшний Шарик не совсем похож на вчерашнего. Он сильно отличается от того щенка, с которым мы подружились много лет назад, и через мгновение он будет отличаться от Шарика сегодняшнего. Как только мы пытаемся удержать их в своем сознании, все фиксированные и жесткие концепции ускользают сквозь пальцы и растворяются в бесконечно разнообразном мире.

Постмодернисты останавливаются на этом и объявляют «различие» сущностью мира. Все отличается от всего остального, провозглашают они, и поэтому наши общие понятия и категории — всего лишь воображаемые «конструкции».

Но они говорят слишком рано. Ведь как только мы обратим свой взор на этот мир безграничных различий, то сразу же обнаружим, что, несмотря на постоянно меняющееся состояние всего сущего, на всех уровнях с поразительной ясностью повторяются схожие закономерности и законы, которые правят железной рукой.

На первый взгляд, нет двух одинаковых собак. Однако во всех собаках присутствуют некоторые существенные признаки, которые и делают их собаками. И хотя каждая клетка, молекула и атом тела Шарика находятся в состоянии постоянного движения и трансформации, тем не менее остается нечто врожденное, что превосходит все мимолетные и случайные проявления нашего собачьего друга. Идентичность вещей существует не отдельно от их различия, а через него.

В старой платоновской философии сущностью вещей были идеальные архетипы, которые стояли над или в оппозиции к живому и многообразному миру, который мы переживаем. Для постмодернистов сущность вещей — это всего лишь произвольные ментальные конструкции человека, которые мы проецируем на внешнюю реальность.

По этому вопросу Ленин пишет:

«Философы более мелкие спорят о том, сущность или непосредственно данное взять за основу (Кант, Юм, все махисты). Гегель вместо или ставит и, объясняя конкретное содержание этого ‘и’».¹²

Как вновь и вновь доказывает современная наука, сущность вещей — то, что делает их такими, какие они есть, — это всего лишь присущие самим вещам отношения. Это внутренняя динамика материи, которая возникает и выражается в бесконечных формах и конфигурациях, которые принимает окружающая нас природа.

Чарльз Дарвин в своей теории биологической эволюции объяснил, как все организмы развиваются путем естественного отбора мутаций, повышающих их способность к выживанию и размножению. «Из такого простого начала, — пишет он, — развилось и продолжает развиваться бесконечное число самых прекрасных и самых изумительных форм».¹³

Закон эволюции не стоит в стороне от живых организмов, он является способом их развития. Человека от других животных отличает именно способность абстрагироваться от тех аспектов вещей, которые не видны сразу невооруженным глазом, созерцать их и тем самым достигать более глубокого понимания явления в целом. Наши идеи и общие представления, иными словами, являются приближением к реальным законам и отношениям, управляющим миром.

Чем глубже мы можем проникнуть в суть вещей, чем больше их связей мы можем раскрыть, тем точнее наши идеи отражают суть самих вещей.

Как пишет Ленин:

«Природа и конкретна и абстрактна, и явление и суть, и мгновение и отношение. Человеческие понятия субъективны в своей абстрактности, оторванности, но объективны в целом в процессе, в итоге, в тенденции, в источнике».¹⁴

Противоречие

Обычное мышление схватывает один, сиюминутный, аспект явления и противопоставляет его остальным. Для решения повседневных задач этот метод верен. Но если мы присмотримся, то увидим, что природа не однобока и проста, а многогранна и противоречива.

Односторонние абстракции мертвы, объясняет Гегель в отрывке, отмеченном Лениным, «противоречие же есть корень всякого движения и жизненности; лишь поскольку нечто имеет в себе самом противоречие, оно движется, обладает импульсом и деятельностью». ¹⁵

«Нечто движется, — говорит Гегель, — не просто в том смысле, что оно в этом «теперь» — здесь, а в другом «теперь» — там, но поскольку оно в одном и том же «теперь» находится здесь и не здесь, поскольку оно в этом «здесь» одновременно и находится и не находится».¹⁶ Таков ход всякого движения и развития.

Диалектика не исключает одностороннего мировоззрения обыденного мышления, она вбирает его в себя как один из аспектов высшей истины. Она охватывает все стороны явления — его внутренние и внешние связи — и удерживает их в противоречии как сложное целое.

Как только мы признаем это, перед нами откроется совершенно новый мир. Взаимосвязанный мир, где части существуют во взаимном отношении с целым; где бытие перетекает в ничто и наоборот; где количество переходит в качество и наоборот; где тождество и различие взаимопроникают друг в друга; где форма и содержание находятся в постоянной борьбе; где простые принципы лежат в основе самых сложных процессов, и так далее, и так далее.

«Условием познания всех процессов мира в их «самодвижении», в их стихийном развитии, в их действительной жизни, является познание их как единства противоположностей», — пишет Ленин, добавляя: «Развитие есть «борьба» противоположностей»¹⁷.

Законность

Чем глубже мы проникаем в явление и чем лучше прослеживаем его внутренние противоречивые связи, тем менее бессистемным и произвольным оно предстает в наших глазах. Напротив, постепенно вырисовывается необходимый — или, другими словами, закономерный — путь его развития.

Перед нами совершенно иной способ видения мира, нежели мертвые категории буржуазной философии. Диалектический взгляд отражает не только внешние свойства явления или его преходящие стадии, но и всю совокупность его развития на последовательных этапах, от возникновения до неизбежной кончины. Этот метод лежит в основе марксизма.

Ленин писал:

«У Маркса в «Капитале» сначала анализируется самое простое, обычное, основное, самое массовидное, самое обыденное, миллиарды раз встречающееся, отношение буржуазного (товарного) общества: обмен товаров. Анализ вскрывает в этом простейшем явлении (в этой «клеточке» буржуазного общества) все противоречия (respective зародыши всех противоречий) современного общества. Дальнейшее изложение показывает нам развитие (и рост и движение) этих противоречий и этого общества, в [сумме] его отдельных частей, от его начала до его конца.

Таков же должен быть метод изложения (respective изучения) диалектики вообще (ибо диалектика буржуазного общества у Маркса есть лишь частный случай диалектики)».¹⁸

Применяя диалектический метод, Маркс раскрыл законы капитализма. И на этой основе он смог точно предсказать в общих чертах все развитие капиталистического общества после своей смерти; развитие, которое неизбежно приведет к приходу к власти пролетариата и отмене частной собственности и национального государства.

Именно на основе перспективы, изначально разработанной Марксом и Энгельсом на основе изучения истории человечества — и ежедневно доказывающей свою правоту, — сформулирована наша коммунистическая программа.

Поэтому Ленин писал: «Нельзя вполне понять «Капитала» Маркса и особенно его I главы, не проштудировав и не поняв всей Логики Гегеля. Следовательно, никто из марксистов не понял Маркса 1/2 века спустя!!»¹⁹.

Читая Гегеля с правильной стороны

Гегель блестяще разработал наиболее полное изложение диалектики как науки о движении и изменении. И по сей день его идеи стоят на голову выше официальных философских доктрин капиталистического класса.

Но в руках Гегеля диалектика приобрела мистическую, идеалистическую форму. Здесь речь шла не о присущих природе законах развития, а о законах развития того, что он называл Абсолютным Духом или Абсолютной Идеей. Идея «становится творцом природы», — пишет он, на что Ленин лишь отвечает: «!!Ха-ха!».²⁰

Для Гегеля логические категории, такие как Бытие, Ничто, Становление, Количество, Качество, Сущность, Возникновение и т. д., имеют самостоятельное существование как составные части этой всеобъемлющей Идеи, которая, в свою очередь, выражает себя через природу. Развернувшись в природе, Абсолют обретает свою высшую форму именно в рациональном мышлении, достигая пика в гегелевской философии.

Гегель настаивал на абсолютном главенстве абстрактной мысли над человеческой деятельностью. В той мере, в какой он включал деятельность в качестве ключевого компонента своей логики, она была прежде всего логической категорией. На протяжении всей своей логики он настаивает на том, что читатель должен оставить внешний мир и оставаться в царстве «чистой мысли».

И все же он был вынужден снова и снова уходить в материализм, по собственной логике и для того, чтобы доказать свои положения. Как отмечал Ленин: «В этом самом идеалистическом произведении Гегеля всего меньше идеализма, всего больше материализма. «Противоречиво», но факт!»²¹

Гегель принадлежал к лагерю философского идеализма, согласно которому разум является первичным компонентом реальности, а внешний мир, так или иначе, является производным или отражением разума. Все религии относятся к лагерю философского идеализма, и Гегель не скрывал, что формулирует религиозную систему.

Марксисты — философские материалисты. В отличие от идеалистов, мы считаем, что существует только один мир, а именно материальный мир, который мы можем ощущать и с которым можем взаимодействовать. Человеческий разум — продукт этого материального мира, а наши идеи — лишь его отражение.

«Я вообще стараюсь читать Гегеля материалистически, — писал Ленин, — Гегель есть поставленный на голову материализм […] — т. е. я выкидываю большей частью боженьку, абсолют, чистую идею etc».²²

Ленин может это сделать, потому что понятие Абсолютной идеи не играет никакой фундаментальной роли в существенных аспектах гегелевских идей. В самом деле, как отмечал Фридрих Энгельс, Гегель «ничего не способен сказать»²³ об Абсолютной идее.

Марксисты не считают, что диалектика существует отдельно от природы. Законы диалектики — это не законы идей, а отражение закономерности, присущей самой природе на самом общем уровне. Взаимодействуя с миром, мы, люди, способны открывать эти законы на все более и более глубоких уровнях. Это и есть основа марксистской философии: диалектический материализм.

«Логика есть учение не о внешних формах мышления, — писал Ленин, — а о законах развития «всех материальных, природных и духовных вещей», т. е. развития всего конкретного содержания мира и познания его, т. е. итог, сумма, вывод истории познания мира».²⁴

Одним из величайших достижений Маркса и Энгельса было спасение диалектики от оков мертвого идеализма Гегеля и «переворачивание ее с ног на голову». И если диалектика природы ежедневно демонстрируется достижениями науки и культуры, то гегелевский идеализм, то есть его Абсолютный дух, остается лишь безжизненным экзоскелетом, который должен был облезть, чтобы настоящий живой организм под ним мог продолжать развиваться.

Теория и практика

Откуда берутся идеи? Эти чарующие фантомы бродят по нашему внутреннему миру; их конкретное происхождение давно забыто, и поэтому на протяжении тысячелетий люди наделяли их мистическими свойствами. В идеализме идеи предстают перед человечеством как могущественные силы, стоящие над природой и обществом.

Но идеи не имеют самостоятельного существования. Они также не являются, как это представляют себе субъективисты, непроницаемыми барьерами между человеком и внешним миром. Разум — это регуляторная функция нашего вида, которая посредством труда преодолевает разрыв между нами и окружающей нас природой.

«Производство идей, представлений, сознания первоначально непосредственно вплетено в материальную деятельность и в материальное общение людей, в язык реальной жизни», — объясняет Маркс.²⁵ Из нашего постоянного взаимодействия с окружающим миром, того, что Маркс называет «обменом веществ между человеком и природой», возникают концепции, которые позволяют нам понять окружающую среду и приспособить ее к нашим потребностям. При этом мы меняемся и сами. Наши идеи, например, категории логики, не являются сверхъестественными явлениями; они лишь отражают саму природу, а их истоки лежат в социальной деятельности человека.

«Для Гегеля, — отмечает Ленин, — действование, практика есть логическое «заключение», фигура логики. И это правда! Конечно, не в том смысле, что фигура логики инобытием своим имеет практику человека (= абсолютный идеализм), a vice versa: практика человека, миллиарды раз повторяясь, закрепляется в сознании человека фигурами логики. Фигуры эти имеют прочность предрассудка, аксиоматический характер».²⁶

Иными словами, диалектический характер мышления, который Гегель обозначил в своей «Логике», — это всего лишь отражение природы, с которой взаимодействует человек. Ленин, перефразируя Гегеля, пишет: «Природа, эта непосредственная тотальность, развертывает себя в логической идее». Далее он продолжает:

«Логика есть учение о познании. Есть теория познания. Познание есть отражение человеком природы. Но это не простое, не непосредственное, не цельное отражение, а процесс ряда абстракций, формирования, образования понятий, законов etc., каковые понятия, законы etc. (мышление, наука = «логическая идея») и охватывают условно, приблизительно универсальную закономерность вечно движущейся и развивающейся природы».²⁷

За тысячи лет проб и ошибок мы выработали идеи и общие концепции, погружающиеся все глубже в различные аспекты природы, идеи, которые стали концентрированной сутью человеческого опыта. Диалектика является венцом этого развития на сегодняшний день.

Но знания — это не односторонний поток, запечатлевающий результаты нашей деятельности в мозгу; существует и обратный процесс. Абстрактное мышление позволяет нам, уяснив различные аспекты мира, управляемого законами, обдумать и углубить наши идеи, чтобы в дальнейшем совершенствовать свою практику.

В конечном итоге именно на практике наши идеи сталкиваются с объективным миром, который мы стремимся изменить. И именно в этом процессе они обретают объективность: «Единство теоретической идеи (познания) и практики — это NB — и это единство именно в теории познания, ибо в сумме получается [объективная идея]».²⁸

Для обывателя теория — это в лучшем случае диковинка. Но именно диалектическое взаимодействие теории и практики, одна из которых ведет к другой, характеризует «бесконечный процесс углубления познания человеком вещи, явлений, процессов и т. д. от явлений к сущности и от менее глубокой к более глубокой сущности».²⁹

Это процесс, который одновременно усиливает и расширяет власть человека над природой. Чем глубже мы знаем законы, управляющие нашим миром, тем эффективнее мы можем достичь наших целей и устремлений. И здесь мы видим, насколько важна теория для коммунистов.

Как объяснял Троцкий:

«Бесконечно более требовательным, строгим и взвешенным является тот, кто рассматривает теорию как руководство к действию. Скептик в гостиной может безнаказанно насмехаться над медициной, но хирург не может жить в атмосфере научной неопределенности. Чем сильнее революционер нуждается в теории как руководстве к действию, тем непримиримее он ее охраняет. Владимир Ульянов с недоверием относился к дилетантизму и ненавидел шарлатанов. Больше всего в марксизме он ценил суровую дисциплину и авторитет его метода».³⁰

Победа предвидения над удивлением

Троцкий однажды определил марксистскую теорию как преимущество «предвидения над удивлением». И именно это предвидение и глубокое понимание позволили Ленину и большевикам одержать победу перед лицом жесточайших испытаний со всех сторон.

В начале Первой мировой войны большевиков можно было назвать — с точки зрения силы, влияния и ресурсов — одним из самых слабых политических течений в Европе. Под влиянием волны патриотизма, раздуваемой царскими властями, и вызванного ею настроения национального единства партия потеряла большую часть своей поддержки среди российского рабочего класса. Революционная волна, зародившаяся в России перед войной, была сразу же перечеркнута, а царизм временно укрепился.

Революционные элементы вновь были оттеснены на периферию. К тому же многие из лучших рабочих были отправлены на фронт в наказание за свою деятельность на заводах и в других местах. Главные большевистские лидеры в большинстве своем находились в эмиграции в Европе, где линии связи были прерваны или сильно нарушены войной.

Реакция поднимала голову и набирала силу повсюду в Европе, а рабочий класс отступал. Вооруженные пушками, танками и бомбами, буржуа Европы прокладывали себе путь через весь континент — и любого, кто стоял у них на пути, можно было легко оттеснить в сторону или, если нужно, отправить на фронт и уничтожить. Тем временем европейские социал-демократические лидеры, переметнувшиеся на сторону своих собственных правящих классов, как оказалось, удобно расположились на коленях у своих буржуазных хозяев.

Для большевиков, со слабыми финансами, практически полным отсутствием аппарата и партийными организациями, находящимися в полном беспорядке из-за войны, идея захвата власти могла показаться далекой как никогда. И все же, спустя чуть более трех лет после начала войны, все это обернулось своей противоположностью, и большевистская партия привела рабочих и крестьян России к власти в Октябрьской революции 1917 года. Более наглядной демонстрации диалектики и представить себе нельзя!

Здесь мы видим силу идей на практике. Успех большевиков можно свести к успеху марксистского метода, к методу диалектического материализма.

Ленин и большевики настаивали на позиции рабочего класса и отказывались идти на малейшие уступки национал-шовинистическим сдвигам, которые война породила во всей Европе. И если вначале война укрепила правящий класс, то впоследствии она стала крупнейшей движущей силой революции, резко обнажив классовые противоречия в обществе.

Таким образом, революционное послание большевиков, которое в первые дни войны не нашло отклика в народе, стало кличем русских масс и навело ужас на правящие классы всего мира.

Оппортунизм — это отказ от долгосрочных перспектив в пользу сиюминутных краткосрочных целей. Диалектика — это наука, позволяющая выйти за рамки сиюминутного и понять сложные и длительные процессы во всей их полноте. Именно преданность теории и владение диалектикой дали Ленину огромное преимущество перед его врагами.

В политике увлечение сиюминутным внешним видом вещей приводит к легкомысленному использованию лозунгов и «увлечению самыми узкими формами практической деятельности». Ленин и большевики, однако, выходили за рамки видимости и обращались к сути вещей, независимо от того, как это сразу отражалось на партии, потому что знали, что в конечном итоге только правда приблизит их к победе рабочего класса. В этом и заключался ключ к их успеху.

Лев Троцкий подытожил суть вопроса:

«Исторический опыт показал, что величайшей в истории революцией руководила не та партия, которая начала с бомб, а та, которая начала с диалектического материализма».³¹