Марксизм, деньги и инфляция

Оригинальная публикация на сайте marxist.com от 2 декабря 2022 г.

После десятилетий низкой инфляции и минимальных процентных ставок сегодня по всему миру экономики сталкиваются с призраком, невиданным с 1970-х годов: ростом уровня инфляции в сочетании с началом очередной рецессии.

Очевидно, что мы вступили в новую фазу кризиса мирового капитализма, которую сами стратеги капитала не могут объяснить.

В этой статье мы рассмотрим следующие вопросы: какое сочетание факторов лежит в основе нынешнего этапа кризиса капитализма? Что на самом деле вызывает инфляцию? И какое влияние инфляция — и попытки правящего класса сдержать ее — окажет на классовую борьбу?

Эта статья была написана для 38-го выпуска теоретического журнала «В защиту марксизма» летом 2022 года. С момента ее написания события подтвердили наш анализ.

Как и ожидалось, центральные банки начали существенно повышать процентные ставки до уровня времен кризиса 2008 года. И, как мы и предсказывали, несмотря ослабление влияния некоторых факторов, способствующих инфляции, таких как хаос в цепочке поставок, эти монетаристские меры не помогли взять инфляцию под контроль.

Это происходит потому, что, как объясняет Адам Бут, инфляцию нельзя контролировать простым ужесточением или смягчением денежной политики. Инфляция вызвана совокупностью факторов в этой анархичной, хаотичной капиталистической системе. Подобно повышенной температуре у пациента в больнице, инфляция является симптомом больной системы.

Во всем мире инфляция приводит в ужас как рабочий, так и правящий класс.

Для рабочих рост цен на все — от электроэнергии до жилья, транспорта и продуктов питания — приводит к катастрофическим последствиям для стоимости жизни.

По определению инфляция — это обесценивание валюты; деньги позволяют купить меньше товаров и услуг, чем раньше. Таким образом, покупательная способность заработной платы снижается.

Даже когда рабочие могут добиться повышения заработной платы, оно, как правило, отстает от роста цен на аренду и счетов, что приводит к снижению реальных доходов домохозяйств.

На момент написания этой статьи общий показатель инфляции в Великобритании взлетел до 9%, это самый высокий уровень за сорок лет. А эксперты предсказывают, что в конце года этот показатель может превысить 10%.

Аналогичные показатели наблюдаются и в США, где в марте цены подскочили на 8,5% по сравнению с предыдущим годом. В Европе эта цифра составляет 7,5%. В развитых капиталистических странах ОЭСР она составляет 7,7%.

Политиков и других влиятельных лиц беспокоит не только социальная и экономическая нестабильность, вызванная инфляцией, но и гнетущее осознание, что у них мало средств для борьбы с этой многогранной болезнью. И что еще хуже, их «лекарство» — повышение процентных ставок и новая глобальная рецессия — может оказаться хуже самой болезни.

Для рабочих, страдающих с одной стороны от роста цен, а с другой от стагнации реальных зарплат, борьба с угрозой инфляции жизненно необходимо.

Чтобы решить эту проблему стоимостью в 64 миллиона долларов (или уже стоит говорить 64 миллиарда долларов, учитывая обесцененивание валюты?), мы должны для начала понять, что такое инфляция и откуда она берется.

Заработная плата, цены и прибыль

Несмотря на очевидные различия, в конечном итоге кейнсианцы и сторонники монетаризма сходятся во мнении, что за этот кризис должен будет заплатить рабочий класс. «Выбор», который они предлагают рабочим, — это выбор между смертью через повешение и смертью от тысячи порезов.

Ни одна из сторон не предлагает реального решения, поскольку корень проблемы лежит в самой системе, которую они защищают: в капитализме.

Если отбросить их подковерные драки, мы увидим, что эти два крыла буржуазной экономики на самом деле едины в своем мнении о лекарстве, которое требуется для борьбы с инфляцией: жесткая экономия и урезание зарплат рабочих.

В таких случаях буржуазные экономисты всех мастей любят указывать пальцем на проблемных профсоюзных деятелей, которые, как утверждается, своими постоянными требованиями повышения заработной платы вызывают рост цен.

По такому же принципу экономические обозреватели сегодня любят предупреждать, что цены будут расти из-за «инфляционных ожиданий» — эвфемизма для обозначения попыток рабочих угнаться за растущими расходами на жизнь.

Однако свежая статистика нанесла удар по этой реакционной болтовне. Средний рост заработной платы с трудом поспевает за стремительным ростом цен, несмотря на стабильную нехватку рабочей силы во многих критически важных отраслях и секторах. Очевидно, что рабочие являются не причиной инфляции, а ее жертвами.

На самом деле наблюдается вовсе не «спираль заработной платы и цен», подстегиваемая работниками, а «спираль прибыли и цен» для капиталистов: банкиры получают рекордные дивиденды, а крупный бизнес — ошеломляющие прибыли, несмотря на рост затрат.

Вдобавок к этому эмпирическому опровержению можно вспомнить теоретический ответ на подобные аргументы правых от Карла Маркса.

Например, в своей брошюре «Заработная плата, цена и прибыль», основанной на серии лекций, прочитанных в Первом Интернационале в июне 1865 года, Маркс полемизировал с «гражданином» Джоном Уэстоном, видным реформистом, находившимся под влиянием либеральных идей таких буржуазных экономистов, как Адам Смит и Дэвид Рикардо.

По Марксу, позицию Уэстона можно было бы резюмировать следующим образом: «(1) общее повышение уровня заработной платы не принесет никакой пользы рабочим; (2) а следовательно, профсоюзы вредны».¹

Маркс использовал эту дискуссию как возможность изложить свои собственные экономические идеи, в частности, касающиеся закона стоимости, основанного на трудовой теории стоимости (ТТС), и различия между стоимостью и ценой.

Суть позиции Маркса заключается в том, что цены на товары — продукты и услуги, производимые для обмена на рынке, — не являются произвольными и не определяются субъективными прихотями капиталистов. Они определяются объективными законами и динамикой, которые можно понять и изучить.

Маркс подчеркивал, что цены создаются не простым добавлением заработной платы и прибыли, как утверждали буржуазные классические экономисты, а, в широком смысле, являются денежным выражением стоимости товаров.

Маркс пояснял, что цены варьируются в зависимости от спроса и предложения. Но на свободном рынке под давлением конкуренции эти цены должны колебаться в районе среднего уровня — стоимости товара, определяемой социально необходимым рабочим временем, требуемым для производства данного товара.

Другими словами, именно рабочий класс производит всю новую стоимость в обществе, добавляя стоимость к товарам, когда применяет труд в процессе производства. И эта стоимость впоследствии распределяется между рабочими и капиталистами в форме заработной платы и прибыли.

Важно отметить, что, как подчеркивал Маркс, рабочие сами продают капиталисту товар: свою рабочую силу, то есть свою способность или возможность работать в течение определенного часа, дня, недели и т. д. И в обмен на этот товар они получают заработную плату.

Рабочая сила во многом похожа на любой другой товар. Она имеет стоимость, определяемую социально необходимым трудом, требуемым для производства этого товара. Для рабочей силы это означает среднее время, необходимое для поддержания и воспроизводства самого рабочего класса в виде еды, одежды, жилья, образования и т. д.

Точно так же рабочая сила обладает и ценой — это средняя заработная плата, которую получают рабочие. И, как и цены в целом, заработная плата тоже может колебаться, оказываясь выше или ниже стоимости рабочей силы в зависимости от спроса и предложения. Но, в отличие от других товаров, это происходит не просто под влиянием рынка, а в результате классовой борьбы.

Это ключевая мысль Маркса. Как и в случае с ценами, прибыль капиталистов не является произвольной. Они не получают ее путем обмана, «покупая дешево и продавая дорого». Законы конкуренции в целом не позволяют капиталистам просто приплюсовывать произвольную надбавку к своим затратам.

Это подтверждается на практике тем, что сейчас многие предприятия — особенно малые, не имеющие масштабов и ценового влияния крупных монополий, — жалуются, что они не могут просто переложить увеличение затрат (особенно на электроэнергию и транспорт) на потребителей, чтобы это не отразилось на продажах.

Даже если бы капиталисты могли устанавливать цены таким образом, отмечал Маркс, все полученное ими в качестве продавца тут же терялось бы ими, как покупателями, по мере роста их собственных производственных затрат (включая заработную плату). Это примерно как ограбить Петра, чтобы было чем заплатить Павлу.

Маркс приходит к выводу, что прибыль представляет собой неоплаченный труд рабочего класса: прибавочную стоимость, которая производится сверх того, что выплачивается рабочим за их рабочую силу в виде заработной платы.

Кто виноват?

Таким образом, рабочий класс в течение рабочего дня, недели или года производит определенную сумму стоимости. И, как объясняет Маркс: «Эта, определяемая рабочим временем, данная стоимость представляет собой единственный фонд, из которого и рабочий и капиталист должны извлекать каждый свою часть, или долю, единственную стоимость, подлежащую делению на заработную плату и прибыль».²

Соответственно, инфляция не делает общество богаче с точки зрения реального благосостояния. Но она перераспределяет богатство между кредиторами и должниками, перераспределяет доходы между капиталистами и рабочими — обычно в ущерб рабочим, поскольку цены растут быстрее, чем заработная плата.

Исходя из этого, Маркс продолжает:

> «Так как капиталист и рабочий могут распределить между собой только эту ограниченную стоимость, то есть стоимость, измеряемую всем трудом рабочего, то чем больше получает один, тем меньше получает другой, и vice versa…

> Если заработная плата изменяется, то прибыль изменится в противоположном направлении. Если заработная плата понижается, то прибыль повысится; если заработная плата повышается, то прибыль понизится».³

Другими словами, каждое реальное повышение заработной платы рабочих может произойти только за счет урезания прибыли капиталистического класса. И именно поэтому, как мы видим сегодня, боссы — и их лакеи в СМИ, Сити и Вестминстере — каждый раз, когда рабочие, как Оливер Твист, осмеливаются просить большего, начинают жестокую борьбу против них.

Итак, мы выяснили, что рабочие не виноваты в инфляции, но вынуждены постоянно бороться за сохранение своего уровня жизни в условиях растущих цен и натиска боссов.

«Вся предшествующая история доказывает, что всякий раз, как происходит подобное обесценение денег, капиталисты спешат воспользоваться этим удобным случаем, чтобы обмануть рабочих»⁴, отмечает Маркс в «Заработной плате, цене и прибыли».

И действительно, поскольку большинство крупных рынков контролируется лишь небольшой горсткой могущественных монополий, корпоративные боссы оппортунистически воспользовались пандемией, чтобы взвинтить цены и нажиться на спекуляциях.

Так, компании, входящие в индекс фондового рынка S&P 500, в 2021 году увеличили свои общие «доходы» примерно на 50%, а их рентабельность оставалась на рекордно высоком уровне почти 13% в течение всего года. Между тем, некоторые буржуазные аналитики подсчитали, что «наценки» могли быть причиной 70% случаев роста цен в Америке с конца 2019 года.

Таким образом, это именно рабочие гонятся за ценами, а не наоборот. Как резюмирует Маркс в своем magnum opus, «Капитале»:

> «Если бы капиталистические производители могли по своему усмотрению повышать цены своих товаров, они делали бы это и без всякого повышения заработной платы. И заработная плата не повысилась бы при падении цен товаров. Буржуазия никогда не противилась бы профсоюзам, так как она во всех случаях и при всех обстоятельствах могла бы делать то, что теперь делает лишь в отдельных случаях и при особых, так сказать, местных условиях, — то есть использовать всякое повышение заработной платы для того, чтобы в гораздо большей степени повысить цены товаров и таким образом прикарманить большую прибыль…

> Все это возражение — пустая уловка, которую буржуазия и ее экономические прислужники пускают в ход… Здесь следствие принимается за причину. Однако заработная плата повышается (хотя и редко, и пропорционально лишь в исключительных случаях) вследствие повышения цен необходимых средств существования. Ее повышение — результат роста цен товаров, а не причина этого»⁵.

> «Борьба за повышение заработной платы идет лишь следом за предшествующими изменениями, — подчеркивает Маркс в ответе гражданину Уэстону, — эта борьба является противодействием, которое труд оказывает предшествующему действию капитала»⁶.

Фиктивный капитал

Ответ на монетарные вопросы Марксу и марксистам в конечном итоге следует искать в понимании стоимости и ее законов, обобщенного товарного производства и обмена, а также системы прибыли, которая из этого проистекает.

Только вооружившись марксистским пониманием стоимости и цен, как описано выше, мы сможем понять реальные силы и факторы, стоящие за инфляцией, включая текущий кризис.

Во-первых, есть роль того, что Маркс называл «фиктивным капиталом»: обращение денег в экономике без сопутствующего обращения стоимости; деньги, которые обращаются как капитал, то есть деньги, стремящиеся создать больше денег, без какого-либо связанного с этим производства товаров.

Однако прежде чем продолжить, мы должны ответить на вопрос: а что такое деньги?

По сути, объясняет Маркс, деньги — это универсальная мера стоимости, эталон, через который можно выражать стоимость всех других товаров.⁷

Цены, в свою очередь, являются денежным выражением стоимости, единицей измерения общественно необходимого рабочего времени, обретающего форму в товарах.

Деньги естественным образом появляются в ходе истории наряду с классовым обществом и частной собственностью из-за потребностей товарного производства, обмена и торговли.

Первоначально они принимают форму денежного товара: товара, который ценен сам по себе, с собственным вложенным социально необходимым трудовым временем; который можно обменять на любые другие товары; и с которым можно сравнивать все другие товары, то есть действующего как универсальный эквивалент.

Примерно с VI века до н. э. мы наблюдаем появление монет, для которых в качестве денежного товара использовались драгоценные металлы, такие как золото и серебро. Впоследствии металлические деньги в различных формах доминировали на протяжении тысячелетий вплоть до XX века.

Со временем в результате обесценивания драгоценные металлы, обращавшиеся в качестве денег, девальвировались. Другими словами, номинальная стоимость монет отделилась от реальной стоимости металла, обращавшегося в качестве денег.

В итоге вместо денежного товара с собственной внутренней стоимостью деньги — в виде монет, затем бумажных купюр, а теперь даже просто цифр на экране — стали просто набором знаков, который выступает в качестве представления стоимости.

Другими словами, определенное количество денег выступает в качестве символа определенного количества стоимости, воплощенной в товарах. А цены, в свою очередь, варьируются в зависимости от денежной массы, количества стоимости в обращении и «скорости» денег (скорости или частоты, с которой происходят обмены в экономике).

Если при прочих равных условиях количество денег, находящихся в обращении в экономике, увеличивается без соответствующего увеличения стоимости, находящейся в обращении в виде покупаемых и продаваемых на рынке товаров, это означает, что цены будут соответственно расти.

Это подчеркивает нестабильность и тенденцию к инфляции, которые неразрывно связаны с использованием денежных знаков в качестве символа стоимости, если они не привязаны к материальной базе в виде товаров с реальной стоимостью — как это происходит сегодня в случае так называемых «плавающих» (или «фиатных») валют.

По сути, будь то бумажные деньги или цифровые представления, эти знаки являются векселями на выплату предъявителю; обязательствами, которые должны быть подкреплены товарами, имеющими реальную стоимость: либо в виде реальной производственной деятельности, либо в виде денежного товара, то есть золота. В противном случае это приведет к инфляции.

Затем вступает в игру фиктивный капитал: деньги, введенные в обращение (в качестве капитала) без какой-либо материальной основы в виде производимых ценностей (т. е. товаров).

Он может принимать различные формы: государственные облигации, представляющие национальный долг; акции, ценные бумаги и другие сложные финансовые продукты, изобретенные и проданные инвесторам; государственные расходы на непроизводительные отрасли, такие как вооружение или строительство дорог, ведущих в никуда.

Маркс противопоставляет этот фиктивный капитал реальному (производительному) капиталу, инвестированному в средства производства и рабочую силу, а также денежному капиталу, то есть фактическим средствам, находящимся в распоряжении капиталистов.

В то время как реальный капитал инвестируют для получения фактической прибавочной стоимости, фиктивный капитал, по определению Маркса, представляет собой иллюзорное право на будущую прибыль, которая еще не существует; «просто право собственности на соответствующую часть прибавочной стоимости, которая будет реализована [фактически инвестированным капиталом]».

«Все эти бумаги, — продолжает Маркс, — на самом деле представляют собой не что иное, как накопленные права, или юридические титулы, на будущее производство, денежная или капитальная стоимость которых либо не представляет никакого капитала вообще, как в случае государственных долгов, либо регулируется независимо от стоимости реального капитала, который она представляет».⁸

В условиях золотого стандарта, введенного и получившего широкое распространение после наполеоновских войн в ответ на инфляцию военных цен и государственных долгов, денежные знаки и бумаги, находящиеся в обращении, оставались привязанными к материальной металлической основе, а именно к золоту.

Это предотвращало полное отделение денежной массы от стоимости в обращении.

Крах золотого стандарта сначала в Первую мировую войну, а затем окончательно во время Великой депрессии снял это ограничение. Это было подкреплено крахом послевоенной Бреттон-Вудской валютной системы в 1971 году.

В рамках Бреттон-Вудской системы валюты стран были привязаны к доллару США, который, в свою очередь, был привязан к золоту по цене 35 долларов за унцию. Это стало возможным благодаря силе американского капитализма после Второй мировой войны и гегемонистской позиции американского империализма — показательно, что в то время две трети мирового золота хранились в Форт-Ноксе. Другими словами, доллар фактически считался «ценным, как золото».

Однако в последующие десятилетия, когда американский капитализм пережил относительный упадок, сила доллара была подорвана. Профицит платежного баланса США превратился в дефицит. Играя роль мирового полицейского, например, в Корее и Вьетнаме, американский империализм потратил целое состояние на вооружение, что создало инфляционное давление, еще больше ослабившее доллар.

В конце концов напряжение достигло предела, и конвертировать доллар в золото по прежнему курсу стало невозможно. Бреттон-Вудское соглашение было отменено, началась эра плавающих валют.

С тех пор суверенные правительства и центральные банки (то есть те, которые имеют свою собственную независимую фиатную валюту) могут свободно печатать деньги без ограничений — прерогатива, которой кейнсианцы регулярно в полной мере пользовались на протяжении последнего столетия, по ходу дела добавляя всевозможные инфляционные искажения в капиталистическую систему.

Пределы кейнсианства

Как ни странно, сам Кейнс не был поклонником инфляции⁹, а скорее самопровозглашенным защитником «образованной буржуазии». Он рассматривал экспансионистские меры как необходимое зло для спасения капитализма от депрессии и дефляции в периоды кризиса.

Различие между Кейнсом и монетаристами заключалось не в угрозе инфляции как таковой, а в способах борьбы с ней. Его оппоненты-либетарианцы сосредоточились на контроле денежной массы, он же подчеркивал необходимость управления спросом для сдерживания цен. Для английского экономиста это в первую очередь означало ограничение заработной платы рабочих.

Например, выступая за государственные расходы для стимулирования спроса во время Великой депрессии, Кейнс предложил политику «отсроченной оплаты» во время Второй мировой войны, чтобы ограничить спрос в военное время и тем самым снизить цены.¹⁰

Сегодня, однако, кейнсианская политика (дефицитное финансирование и государственное стимулирование) является синонимом инфляции. Между тем современные последователи Кейнса, в том числе левые реформисты, которые целиком и полностью поддерживают его теорию, уделяют преступно мало внимания инфляционным рискам, заложенным в их предложениях.

Последние годы правящий класс, казалось, был равнодушен к угрозе инфляции. Когда экономика процветала, они с радостью закрывали глаза на противоречия, вызванные дешевыми кредитами, фиктивным капиталом и плавающими валютами. А когда капитализм вступил в кризис, они отложили решение проблемы, приняв отчаянные меры в краткосрочной перспективе, обрекая себя на падение в еще более глубокую яму в долгосрочной перспективе.

В этом отношении кейнсианский ответ правящего класса на кризис, вызванный коронавирусом, несомненно, помог разогнать инфляцию, вновь вливая поток фиктивного капитала в мировую экономику.

По мере распространения вируса общество погружалось в изоляцию, улицы опустели, а производство по всей планете было остановлено. Мировая экономика начала стремительно падать. Поэтому правящий класс принял беспрецедентные меры государственного вмешательства, чтобы предотвратить коллапс системы.

На сегодняшний день по всему миру было выделено около 16 триллионов долларов в качестве финансовой поддержки в виде государственных расходов и пособий. Еще 10 триллионов долларов было влито в экономику центральными банками в форме количественного смягчения и монетарного финансирования: вновь напечатанные деньги использовались для финансирования государственных займов.

Например, в США многократные раунды стимулирования, связанные с пандемией, составляют около 25% ВВП; то есть государственные расходы эквивалентны по стоимости четверти от всего, что самая богатая в мире страна производит за год.

Включив свои виртуальные печатные станки, центральные банки развитых капиталистических стран теперь оказались обременены государственными долгами.

Федеральная резервная система (ФРС) и Банк Англии владеют около 40% казначейских облигаций и 30% государственных облигаций соответственно, в то время как в Японии этот показатель составляет 44%. Для сравнения: до кризиса 2008 года ФРС владела всего 7% облигаций страны, стоимость которых составляла около 3% ВВП США. Европейский центральный банк (ЕЦБ) в настоящее время владеет активами, стоимость которых превышает 60% ВВП еврозоны, тогда как до 2008 года их стоимость составляла всего 20%.

Это дает представление о масштабах фиктивного капитала, влитого в мировую экономику в ответ на кризис, вызванный COVID.

В Великобритании и Европе часть этой государственной поддержки пошла на субсидирование заработной платы уволенных работников. Но вместо того чтобы послужить стимулом для экономики, это в основном стало заменой спроса, который в противном случае упал бы при массовой безработице.

В США, напротив, правительство направило миллионам домохозяйств чеки на сумму 250 млрд долларов в попытке стимулировать потребление, а также временно увеличить пособия по безработице.

Но поскольку огромные секторы экономики, такие как гостиничный бизнес и туризм, находились в состоянии анабиоза, большая часть этих денег была сэкономлена, а не потрачена. Согласно одному американскому опросу, 42% было потрачено, 27% было сэкономлено, а 31% использован для погашения долгов.

В результате после снятия ограничений, связанных с COVID, в экономику пришла волна отложенного спроса. По некоторым оценкам эти накопленные личные сбережения составили до 10% ВВП в таких странах, как Великобритания (хоть они и были распределены среди населения очень неравномерно).

В сочетании с государственными стимулами и количественным смягчением от центрального банка это привело к массовому росту денежной массы и, следовательно, потребительского спроса. Однако производство, сдерживаемое связанными с пандемией остановками и дефицитом, не смогло угнаться за ним. Это отражает анархию капиталистического производства и рынка.

Другими словами, сокращение оборота стоимости (товаров) в мировой экономике в настоящее время представлено увеличением денежного оборота, что приводит к общему росту цен.

Между тем эта турбулентность еще более усилилась из-за изменения потребительских привычек. То есть дисбаланс между спросом и предложением сильнее выражен в одних секторах, а в других слабее, что приводит к резкому росту цен в этих отраслях по мере перераспределения ресурсов.

Это ярко демонстрирует ограниченность кейнсианства и всех попыток управлять капитализмом. В попытке спасти свою систему в краткосрочной перспективе правящий класс лишь усугубил все противоречия в мировой экономике, что привело к резкому росту цен, огромным долгам и еще большей волатильности и нестабильности на мировом рынке.

Другими словами, все меры, принятые капиталистами в прошлом для предотвращения кризисов и стимулирования роста, теперь обернулись против них, превратившись в свою противоположность и создав условия для гораздо более глубокого кризиса: экономического, социального и политического.

Расходы на вооружение

Как упоминалось ранее, фиктивный капитал может также проявляться в других формах — ярким примером могут послужить государственные расходы на вооружение.

Оружейный бизнес не производит постоянный капитал в виде заводов, машин или инфраструктуры для производительного использования. Но они не производят и потребительские товары, которые идут на поддержание и воспроизводство рабочей силы, то есть рабочего класса.

Другими словами, деятельность этого сектора не вносит продуктивного вклада в увеличение стоимости в обращении. При этом оружейной промышленности и ее работникам требуется доля от общего экономического продукта в виде заработной платы и прибыли.

С точки зрения капиталистической системы в целом, государственные расходы на вооружение — это форма непродуктивного потребления, колоссально истощающая экономику. Она схожа, по мнению Кейнса, с ситуацией, когда рабочим платят за то, чтобы они копали ямы в земле.

По сути это фиктивный капитал, проявляющийся в другом обличье. Тед Грант объяснил это в статье «Будет ли спад?» — ответ некоторым «марксистам», которые во время послевоенного бума капитулировали перед кейнсианством, полагая, что государственные расходы на вооружение смогут преодолеть противоречие перепроизводства.

На самом деле, как объяснялось выше, эти расходы на вооружение только усилили противоречия в системе, увеличили напряженность, которая в конечном итоге привела к краху Бреттон-Вудской системы. В свою очередь это повлекло за собой взрывной рост инфляционного давления по всему миру.

Перенесемся в настоящее время, и станет ясно, что недавние обещания увеличить военные расходы со стороны американского империализма и его союзников снова приведут к росту цен во всей мировой экономике.

Так, в Вашингтоне приняли закон, разрешающий выделить Украине 40 миллиардов долларов военной помощи в дополнение к 13 миллиардам долларов, уже выделенным с начала конфликта.

Между тем в марте этого года шесть других членов НАТО обязались увеличить свои оборонные бюджеты на в общей сложности 133 миллиарда долларов, причем на долю одной только Германии приходится более 100 миллиардов долларов от этой суммы.

В целом военные расходы стран НАТО составляют около 1 триллиона долларов в год (70% из которых приходится на Пентагон). Эта цифра выросла на 2% по сравнению с предыдущим годом.

Во всем мире эта цифра превышает 2,1 триллиона долларов, что эквивалентно 2,2% мирового ВВП: это огромное бремя для общества, отвлекающее производственные мощности и ресурсы от обеспечения основных потребностей и направляющее их на разрушительные войны или на свалку.

«Монетарный феномен»

Монетаристы и либертарианцы также предупреждают об опасности экспансионистской политики, обвиняя безрассудные и некомпетентные правительства и их центральные банки в провоцировании инфляции путем использования кейнсианских методов и наводнения рынка дешевыми кредитами.

В частности, эти представители правых сил часто ссылаются на исторические примеры гиперинфляции, приведшей к катастрофе: Веймарскую Германию или Венесуэлу и Зимбабве в недавнем прошлом, — чтобы подчеркнуть, что нельзя избежать кризиса путем печатания денег.

В этом монетаристы правы. Как мы выяснили ранее, вливание денег в оборот без соответствующего увеличения стоимости (производимых товаров) открывает путь к безудержному росту цен.

Однако их анализ денег и инфляции, как и вся буржуазная экономика, довольно однобока, механична и страдает от чрезмерных преувеличений.

А предлагаемое ими решение — дефляционная политика жесткой экономии и урезание зарплат — это горькая пилюля, которую насильно пихают рабочему классу, тогда как реальная проблема заключается в немощной капиталистическом системе.

«Инфляция всегда и везде является денежным феноменом»,¹¹ — утверждал Милтон Фридман, одна из ведущих фигур Чикагской школы экономики, известный своим влиянием на реакционных политиков: президента-республиканца Рональда Рейгана, премьер-министра от Тори Маргарет Тэтчер и чилийского диктатора генерала Аугусто Пиночета.

Другими словами, по мнению Фридмана и монетаристов, во всех случаях за инфляцией стоит всего лишь увеличение денежной массы.

Но это объяснение, которое ничего не объясняет. Маркс назвал это «денежным фетишизмом»: идеалистическое наделение денег и денежной массы мистической силой, оторванной от реальных, объективных, диалектических законов, которые управляют динамикой капиталистической системы, и возвышенной над ними.

В результате возникает путаница в причинах и следствиях, что приводит к всеобщей неразберихе, как писал Тед Грант:

> «[Монетаристы] исходят из элементарного предложения, что для перемещения определенного количества товаров в капиталистической экономике при фиксированной скорости обращения денег необходимо определенное количество валюты; и что, если в этих условиях, например, количество банкнот удвоится, то цены также удвоятся.

> Затем они приходят к выводу, что если при инфляции «денежная масса», то есть выпуск банкнот и кредитов, будет сокращена, это приведет к пропорциональному падению цен или, по крайней мере, остановит постоянную инфляцию цен. Они воображают, что устранение симптома излечит болезнь».¹²

По сути это чистый редукционизм. В то время как марксизм стремится анализировать явления диалектически, всесторонне и многогранно, буржуазные экономисты (как монетаристы, так и кейнсианцы) выделяют только одну часть взаимосвязанного целого и тем самым превращают относительную истину в грубую ошибку.

«Слишком много денег» — это, безусловно, одна из сторон проблемы. Но, во-первых, мы должны спросить: если инфляцию вызывает избыточная денежная масса, то что определяет денежную массу?

И, во-вторых, утверждение, что инфляция вызвана просто «слишком большим количеством денег при слишком малом количестве товаров», не является ответом. Что такое «слишком много» денег? И почему товаров «слишком мало»?

Количество денег в экономике представляется монетаристами как водопроводный кран, контролируемый государством, который можно открывать и закрывать по желанию. Точно так же уровень производства представляется как фиксированная величина.

Однако в реальности ни денежная масса, ни экономический выпуск не являются фиксированными или независимыми. Напротив, в условиях капитализма оба подвержены воздействию одной и той же движущей силы: погоне за прибылью.

Монетаристы возлагают всю ответственность на правительства и центральные банки. Но, как объясняет Маркс в разных частях трех томов «Капитала», государство при капитализме не имеет полного контроля над денежной массой.

Вместо этого с развитием капитализма мы видим, что кредит (в основном в форме денежных займов монопольных финансовых учреждений, таких как банки) играет все более значимую роль рычага для расширения производства.

Что же тогда в первую очередь определяет уровень кредитных денег в обращении? Если коротко: производство и реализация прибыли. Капиталисты берут деньги в долг не просто потому что они дешевые, а чтобы их затем инвестировать и получить прибыль.

Маркс отмечает, что в условиях капитализма деньги представляются «главной движущей силой» и «постоянной движущей силой» экономики. И, безусловно, верно, что колеса капитализма крутятся именно благодаря деньгам, благодаря множеству актов купли-продажи, которые полностью зависят от перехода денег из рук в руки.

Но это, как подчеркивает Маркс, только видимость. На самом деле именно динамика капитала, то есть производство и распределение товаров с целью получения прибыли, определяет спрос на деньги — в частности, в форме кредитов, но также и в форме наличных.

Иначе говоря, инфляция действительно может быть «денежным феноменом», как утверждал Фридман. Но денежные феномены сами по себе являются отражением законов стоимости — законов, регулирующих капиталистическую систему: систему общего товарного производства и обмена, систему производства с целью получения прибыли.

Количественное смягчение

Таким образом, денежная масса — это не единственный фактор, предопределяющий инфляцию. Деньги не являются движущей силой капиталистической системы. А денежно-кредитная политика не всемогуща. Одним словом, государство не может преодолеть противоречия капитализма.

Доказательством вышесказанному служит кризис 2008 года. С процентными ставками, сниженными почти до нуля, и государственным долгом, достигшим заоблачных высот, правящий класс фактически исчерпал все средства для борьбы с кризисом. Несмотря на все их усилия, инвестиции и экономический рост оставались вялыми.

Поэтому центральные банки развитых капиталистических стран влили в мировую экономику триллионы долларов в форме количественного смягчения, пытаясь увеличить ликвидность и стимулировать кредитование частными банками.

За несколько лет Федеральная резервная система США увеличила свой баланс на 4,5 триллиона долларов. Банк Англии создал около 375 миллиардов фунтов стерлингов посредством количественного смягчения. И даже ЕЦБ включился в эту деятельность, скупив активы на сумму более 1 триллиона евро.

Согласно монетаристам и их «количественной теории денег», такая расточительность должна была привести к повсеместной инфляции. В конце концов, как мы говорили выше, кажется простым и логичным, что при прочих равных условиях, если, скажем, удвоить количество денег в обращении, то это просто удвоит цену на все.

Но у нас нет прочих равных условий. И эта инфляция, которую предсказывали все и вся, так и не наступила. На самом деле в Европе и других регионах на протяжении всего этого периода больше всего опасались дефляции.

Это было связано с рядом факторов. С одной стороны, в течение десятилетий до пандемии различные силы оказывали понижательное давление на цены.

Самое главное, что в этот период мировая экономика не перегревалась, а из-за глобального перепроизводства, отражавшегося в избытке предложения по отношению к спросу, цены, наоборот, были склонны снижаться.

Кроме того, глобализация способствовала сокращению затрат, предлагая более дешевые источники рабочей силы и сырья, а также большую эффективность за счет экономии от масштаба. Точно так же и технологические достижения (особенно в области вычислительной техники) помогли снизить затраты капитала.

С другой стороны, большая часть этого огромного вливания денег в рамках программы количественного смягчения так и не попала в карманы потребителей, то есть в «реальную» экономику, в фактический оборот.

Вместо того чтобы напрямую добавлять деньги в систему в виде «вертолетных» выплат обычным людям, центральные банки создавали новые деньги для покупки финансовых активов (таких как казначейские векселя, облигации и т. д.) у частных банковских учреждений. В свою очередь это должно было побудить такие банки предоставлять дешевые кредиты предприятиям и домохозяйствам.

Вместо этого банкиры сократили кредитование и увеличили свои прибыли; предприятия сидели на накоплениях неиспользуемых денежных средств; а инвесторы направили эти легкие деньги в безумную спекуляцию, подпитывая пузыри на рынках акций, недвижимости и криптовалют.

И в то время как центральные банки открывали краны, правительства выкачивали спрос из экономики в форме жесткой экономии и сокращения государственных расходов. Другими словами, мягкая денежно-кредитная политика сопровождалась жесткой фискальной политикой.

В то же время в условиях насыщенности рынков и избыточных мощностей во всех секторах инвестиции в бизнес оставались на низком уровне, что означало маленький спрос на кредиты банков.

Это, в свою очередь, значит, что, хоть государство без ограничений создавало новые деньги, общая денежная масса (т. е. количество денег, фактически находящихся в обращении), практически не менялась по сравнению с исторической тенденцией.

Таким образом, основные источники эффективного спроса либо сдерживались, либо находились в состоянии спада. Потребление домохозяйств было ограничено незначительным ростом реальных заработных плат, если таковой вообще имел место. Государственные расходы сокращались. А частные инвестиции оставались на прежнем уровне. Капитализм застрял в кризисе.

Все это лишь подчеркивает ограниченность возможностей денежно-кредитной политики. Капиталисты производят, чтобы получать прибыль. Если они не могут этого делать, то производство и инвестиции останавливаются. И, как показывает недавний пример, никакое количество дешевых денег не сможет их переубедить.

Денежный фетишизм

По другую сторону дебатов буржуазных экономистов неокейнсианские проповедники «современной монетарной теории» (СМТ) попали в ту же ловушку, что и монетаристы, которых они критикуют, разделяя их механическую, слепую веру в силу денег — их денежный фетишизм.

Однако сторонники СМТ переворачивают аргументы своих оппонентов с ног на голову. Как и монетаристы, они ошибочно считают деньги «движущей силой» капитализма. Но вместо того чтобы на этом основании призывать к жесткой денежно-кредитной политике, они делают противоположный вывод: они наивно полагают, что правительства могут стимулировать производство путем печатания денег.

Дело в том, что капитализмом нельзя управлять — ни с помощью денежно-кредитной политики, ни с помощью реформ в области налогообложения и расходов. Фактически, «решения», которые пропагандируют фанатики СМТ, как уже подчеркивалось, — это верный рецепт для инфляции, как мы наблюдаем это сейчас и наблюдали на протяжении всей истории, причем платить за это приходится рабочим.

Таким образом, как монетаристы, так и кейнсианцы — сторонники СМТ неправы, когда концентрируют все внимание на денежной массе и фетишизируют силу денег в условиях капитализма.

Мы, как и Маркс, вместо этого должны сосредоточиться на раскрытии реальных, объективных законов, которые управляют движением цен и динамикой капитализма. Только тогда мы сможем по-настоящему научно понять капиталистическую систему: это необходимое условие для того, чтобы найти выход из нынешнего кризиса.

Точно так же, как и в случае с деньгами в условиях капитализма, не только кровь дает жизненную силу человеческому телу. Здоровое кровоснабжение, безусловно, необходимо для транспортировки кислорода и других важных питательных веществ к различным органам и тканям. Но оно не отвечает за их производство; кровеносная система также не может устанавливать свой собственный объем и скорость.

В этом отношении монетаристы похожи на средневековых лекарей, надеющихся вылечить больных пациентов кровопусканием. Кейнсианцы же предлагают лишь переливание крови и пластырь для лечения глубокой инфицированной раны.

Однако ни те, ни другие не обращаются к основной причине болезни: самому капитализму.

Дряхлая система

Как упоминалось выше, монетаристов считают решением проблемы инфляции жесткую денежно-кредитную политику. Некоторые даже призывают к возвращению к золотому стандарту: жесткой привязке денежной массы к материальному товару, такому как золото.

Если посмотреть на историю инфляции в условиях капитализма, то это предложение не лишено логики. В конце концов, как уже отмечалось, цены резко выросли после отказа от золотого стандарта в межвоенный период, что дало центральным банкам карт-бланш на печатание денег в фиатных валютах.

Согласно анализу экономистов Банка Англии, цены в Великобритании, например, выросли в 20 раз в период с 1948 по 1994 год.¹³ Для сравнения: за почти трехвековой период с момента основания Банка в 1694 году до конца Второй мировой войны цены выросли всего в три раза. Причем большая часть этой ранней инфляции приходится на три периода войн, когда золотой стандарт практически не действовал: Наполеоновские войны, Первая мировая война и Вторая мировая война.

Однако монетаристы снова путают причину и следствие. Золотой стандарт (а позднее и Бреттон-Вудская система) рухнули не из-за каких-то политических ошибок, а из-за невыносимых противоречий, накопившихся в глобальной капиталистической системе.

Империалистические державы впервые отказались от золотого стандарта с началом Первой мировой войны, когда попытались финансировать свои военные усилия путем печатания денег. А затем снова (после кратковременного восстановления) в 1930-х годах, во время глубочайшего кризиса в истории капитализма, когда они проводили экспансионистскую денежно-кредитную политику для стимулирования экономики, финансирования государственного дефицита и обеспечения ликвидности терпящих крах банков.

По сути этот кризис денежной системы был отражением кризиса капиталистической системы, восстанием производительных сил против барьеров частной собственности и национального государства.

Инфляция, наблюдаемая с тех пор, является симптомом не безрассудных действий правительств, а того факта, что мы живем в эпоху империализма, эпоху старческого упадка капитализма. Как объяснял Лев Троцкий в своих выступлениях перед Коммунистическим интернационалом после Первой мировой войны, это признак ухудшения здоровья системы, которую можно поддерживать только постоянным печатанием денег и наращиванием долгов.¹⁴

До недавнего времени буржуазия высокомерно полагала, что ей удалось успешно побороть инфляцию. Например, монетаристы хвастались тем, что под их «независимым» руководством в последние десятилетия цены были взяты под контроль, что привело к эпохе относительно низкой инфляции и безработицы в развитых капиталистических странах.

Однако, как мы уже объяснили, этот период сдержанной инфляции был не следствием применения монетаристских методов, а продуктом объективных факторов — таких как перепроизводство, глобализация, автоматизация и других, которые в совокупности сдерживали рост цен.

Правда, правящий класс продвигал дефляционную политику жесткой экономии и сокращения заработной платы как минимум с 1970-х годов. Но в результате получились лишь экономические и социальные потрясения, последствия которых удалось смягчить (частично) только за счет масштабного расширения кредитования.

Противоположностью этому стали огромные долги, накопленные правительствами, корпорациями и домохозяйствами по всему миру за этот период, что снова привело к накоплению противоречий, которые в конечном итоге прорвались с началом кризиса 2008 года.

В этом отношении приступы инфляции и растущие долги — две стороны одной медали. Оба явления отражают тупик капитализма, которому для выживания нужно все больше вливаний фиктивного капитала. Но это только усугубляет противоречия, прокладывая путь еще более крупным и взрывоопасным кризисам в будущем.

Потрясения предложения

Очевидно, что фиктивный капитал в форме государственных стимулов и количественного смягчения центральных банков по крайней мере отчасти ответственен за эпидемию инфляции, которая последовала за эпидемией COVID-19.

Но ажиотажный спрос – это только одна часть уравнения. Другая – проблемы с предложением, которые разрушают мировую экономику, приводя к возникновению «бутылочных горлышек» и нехватке рабочей силы, что сдерживает производство многих ключевых товаров.

Цепочки поставок растянуты до предела. По прогнозам, транспортные хабы и морские маршруты будут перегружены в течение месяцев, а то и лет. А предприятия во многих секторах по-прежнему испытывают трудности с наймом.

Между тем дефицит в одной области может вызвать мощные пертурбации во всей экономике. Например, всплеск спроса на микрочипы привел к остановкам в более отдаленных отраслях, таких как автомобилестроение.

Вдобавок к этому хаосу ряд афтершоков привел к потере больших запасов ключевых товаров в мировой экономике.

Наиболее заметно влияние войны в Украине и западных санкций против путинского режима на поставки нефти и газа. Также Украина и Россия являются крупными экспортерами пшеницы, а последняя — важным производителем сырья, такого как алюминий и палладий, и удобрений.

Существуют такие же опасения по поводу политики «нулевой COVID-толерантности» Китая, которая привела к строгим карантинным ограничениям в промышленных регионах страны, являющихся узловыми точками для мирового производства и торговли.

Опять же, если понимать взаимосвязь между стоимостью, ценами и деньгами, становится очевидным, как этот процесс подогрел инфляцию.

Цены растут в ответ на резкий дисбаланс между спросом и предложением. Особенно остро это ощущается в сферах жизненно важных компонентов производства и распределения, таких как энергетика и транспорт. А это, в свою очередь, оказывает глубокое влияние на цены в целом, приводя к повсеместному распространению инфляции.

Например, в большинстве развитых капиталистических стран именно рост цен на энергоносители является причиной значительной части (более половины) официальных показателей инфляции. В еврозоне на энергетику и продовольствие приходится почти три четверти инфляции.

Но в то время как цены растут, стоимость во многих случаях не растет. Так, социально необходимое рабочее время, требуемое для добычи нефти в США, фактически не пострадало от запрета на российскую нефть.

В результате крупные монополии в сфере добычи ископаемого топлива регистрируют рекордные сверхприбыли, используя кризис для увеличения своей маржи, вместо того чтобы инвестировать в доступную и чистую энергию для всех.

Анархия рынка

Горячо веруя в силу рынка ведущие представители правящего класса полагали, что такие потрясения быстро пройдут, и что гармония и равновесие скоро восстановятся.

Спрос снизится после первоначального всплеска из-за снятия карантина. Предложение догонит спрос, когда пандемия пойдет на спад и экономика вернется к «нормальному» состоянию. Они надеялись, что инфляция окажется не более чем мимолетной лихорадкой.

Однако в перечисленных выше секторах в основном доминируют монополии и картели, такие как ОПЕК (страны — производители нефти), которые чаще всего предпочитают реагировать на рост цен увеличением прибыли, а не увеличением производства.

Между тем суммы, необходимые для входа на эти рынки, делают практически невозможным присоединение новых поставщиков, что препятствует конкуренции и поддерживает искусственно завышенные цены.

В то же время глобализация привела к огромной степени монополизации и специализации. Некоторые критически важные отрасли, такие как производство кремниевых компьютерных чипов, в настоящее время сосредоточены всего в одной или двух странах. И если они будут отрезаны от остального мира, то хрупкие цепочки поставок и глобальные рынки просто рухнут.

Первопричина всего этого — анархия капитализма: система частной собственности и производства с целью получения прибыли.

На протяжении десятилетий под давлением конкуренции работодатели придерживались методов производства «точно в срок». Это означало сокращение любых излишков, устранение избыточности и чрезмерное удлинение цепочек поставок — все ради извлечения все большей прибыли.

Точно так же в развитых капиталистических странах наблюдался дефицит долгосрочных инвестиций в промышленность и инфраструктуру из-за отказа в пользу краткосрочных финансовых спекуляций.

Но такой близорукий подход сделал систему очень хрупкой, а экономику — уязвимой для «непредвиденных обстоятельств», таких как войны, пандемии и стихийные бедствия.

Возьмем, к примеру, газ. В последние годы емкость газохранилищ в Великобритании сократилась с более чем 10% от годового спроса до менее чем 2%. Поэтому даже небольшие колебания внутреннего спроса или доступного импорта могут привести к вызывающему опасения дефициту и массовому росту цен на энергоносители, как это было в прошлом году.

Или возьмем нефть. В начале пандемии спрос на нефть резко упал, что привело к отрицательным ценам в США впервые в истории. Два года спустя, когда карантинные меры закончились и спрос восстановился, неработающие буровые установки и насосы уже не получилось перезапустить достаточно быстро.

В сочетании с последствиями конфликта в Украине это привело к тому, что в последние месяцы цена на нефть марки Brent постоянно превышала 100 долларов за баррель, и президент США Джо Байден начал умолять нефтедобывающие компании: «Бурите, ребята, бурите!»

Тот же фундаментальный процесс наблюдается во всей мировой экономике. Невидимая рука не может угнаться за резкими колебаниями спроса и предложения и выдерживать все новые удары, которые обрушиваются на капиталистическую систему, выводя из строя цепочки поставок ряда важнейших товаров и сырья.

«Шок такой глубины и масштаба беспрецедентен», — заявляет The Economist в недавней статье о влиянии войны на международные поставки ключевых товаров.¹⁵ «Таким образом, восстановление баланса на рынке кажется невозможным без принудительного сокращения спроса». Другими словами: возвращение к планированию.

Рынок потерпел крах. Он не только не смог эффективно распределить ресурсы, но и оказался не способен закрыть основные жизненные потребности. Вместо этого капиталистического хаоса нам нужен социалистический план производства.

Глобализация трещит по швам

Наряду с фиктивным капиталом и потрясениями предложения еще одним важным компонентом сегодняшнего инфляционного кризиса является реальное увеличение производственных затрат.

В то время как первые два фактора отражают давление рыночных сил на цены в связи с дисбалансом спроса и предложения, третий компонент инфляции означает относительный рост стоимости, то есть социально необходимого рабочего времени, требуемого для производства и распределения определенных товаров.

Сегодня это в первую очередь связано с вопросами глобализации и протекционизма.

В последние десятилетия, как уже было сказано, глобализация, наряду с автоматизацией и нападками на рабочий класс, оказала сильное понижательное давление на цены.

Когда Китай, Россия и Восточная Европа открылись для мирового рынка, западный капитал получил доступ к новым источникам дешевой рабочей силы и ресурсов.

Кроме того, как упоминалось выше, создание глобальных цепочек поставок, развитие связи и транспорта привели к концентрации производства в виде гигантских многонациональных монополий во многих секторах. А вместе с этим появилась экономия за счет масштаба: повышение производительности, которое позволило снизить затраты.

Однако сейчас этот процесс начинает замедляться и даже идти в обратном направлении.

Растущая напряженность между капиталистическими державами обостряет противоречия в мировой экономике. Глобализация отступает, экономический национализм набирает обороты, а глобальные цепочки поставок начинают разваливаться — и все это ускоряется в ответ на пандемию, войну на Украине и последующие санкции против России.

Результатом оказывается развал международной торговли, которая в течение десятилетий после Второй мировой войны неуклонно расширялась по сравнению с мировым экономическим производством.

Это приведет к «балканизации» капитализма, фрагментации мирового рынка, снижению эффективности производства и росту цен (по отношению к заработной плате, цене рабочей силы).

Джо Байден, например, провозглашает лозунг «Сделано в Америке», поскольку стремится вернуть производство в США. На самом деле это означает создание новых барьеров для торговли, что налагает дополнительные расходы на производителей.

Это показывает серьезное влияние политических решений правящего класса на инфляцию: политика Дональда Трампа «Америка прежде всего»; воинственная позиция Бориса Джонсона по Brexit; или затянувшаяся война США с Россией на Украине, и это лишь часть примеров — решения, которые сами по себе принимаются в ответ на кризис и противоречия капитализма, но которые в свою очередь угрожают подлить масла в огонь, который и так уже бушует.

И это еще раз подчеркивает, что национальное государство, наряду с частной собственностью, выступает в качестве фундаментального барьера для развития производительных сил.

«Стагфляция»

Как итог, мировая экономика сейчас движется к кошмарному сценарию роста инфляции на фоне замедления роста экономики — убийственной комбинации, которую буржуазные экономические комментаторы называют «стагфляцией».

Перед лицом такой перспективы правящий класс лишается того оружия, на которое он привык полагаться.

Например, процентные ставки — это примитивное орудие, направленное на сдерживание спроса путем сокращения денежной массы. Но потребительский спрос и так уже сдерживается ростом цен, а доходы домохозяйств и накопленные сбережения не могут покрыть растущие расходы — отсюда и прогнозы замедления роста, а прежние надежды на сильное восстановление после пандемии угасли.

Кроме того, повышение процентных ставок усугубляет долговую нагрузку, повышая стоимость кредитов. А в нынешних условиях высокой задолженности домохозяйств, предприятий и правительств это может вызвать резкий спад.

Поэтому нынешняя ситуация вызывает ассоциации с 1970-ми, последним периодом, когда развитые капиталистические страны столкнулись со «стагфляцией» с аналогичным (или даже более высоким) уровнем инфляции, сопровождавшимся экономическим спадом и высоким уровнем безработицы.

Инфляционное давление тогда включало как фиктивный капитал, так и потрясения предложения, такие как нефтяной кризис 1973 года, когда цены на энергоносители резко выросли в результате войны Судного дня и последующего нефтяного эмбарго.

К концу десятилетия ситуация вышла из-под контроля, и годовая инфляция в США достигла более 13% к декабрю 1979 года.

В том же году президент США от Демократической партии Джимми Картер назначил самопровозглашенного «практического монетариста» Пола Волкера председателем ФРС. Вступив в должность, тот немедленно принял меры по повышению базовых ставок центрального банка с примерно 10 до 20%.¹⁶

Цель ФРС заключалась в том, чтобы искусственно спровоцировать рецессию путем ограничения кредитования в надежде повысить уровень безработицы и снизить заработную плату — и в этом Волкер и правящий класс преуспели.

Однако этот шаг привел к огромному сопутствующему ущербу, последствия которого ощущались во всем обществе. До сих пор его влияние можно увидеть в виде шрамов деиндустриализации в «Ржавом поясе».

Однако, как и с любой аналогией, у этой исторической параллели есть ключевые условия. 2022 год — это не 1980 год. Эти инфляционные кризисы имеют определенные сходства — в первую очередь, они наступили после десятилетия или даже больше экономической, социальной и политической нестабильности. Но есть и важные различия.

Во-первых, правящий класс вступает в сегодняшний кризис с гораздо более высоким уровнем задолженности и фиктивного капитала, циркулирующего в его системе.

Глобальный долг достиг рекордного уровня в 360% ВВП в 2020 году, подскочив на 28 процентных пунктов в результате государственных расходов, связанных с пандемией. В США федеральный долг в настоящее время составляет почти 140% ВВП. Для сравнения: в 1980-е годы Белый дом вступил с исторически низким долгом, составлявшим всего 32% ВВП.

То же самое в целом верно для всех стран. Мир еще никогда не был так погружен в долги. Поэтому резкий скачок процентных ставок в настоящее время вызовет гораздо больше экономических разрушений и финансового «заражения», чем во времена Волкера, провоцируя массовые банкротства стран, компаний и семей.

Кроме того, сегодня мировая экономика гораздо более интегрирована, чем тогда. Это означает, что решения ФРС теперь будут иметь последствия для всей планеты. Фактический дефолт Шри-Ланки недавно и панические колебания на фондовом рынке — только предвестники того, что нас ожидает.

Наконец, в отличие от 1980-х годов, сегодня капиталистическая система не находится на пороге бума. Тогда эпоха глобализации только начиналась, и расширение международной торговли получило значительный импульс, когда сначала Китай, а затем Восточная Европа и Россия начали открывать свои экономики для мирового рынка. Это предоставило капиталистам новые варианты прибыльных инвестиций, помогая смягчить спад на Западе.

Сейчас же, как мы говорили, глобализация начинает разрушаться. И вместо периода подъема мы вступаем в период стагнации и кризиса, когда рынки насыщены, а экономический национализм набирает обороты.

В то время как рецессия, спровоцированная Волкером, была короткой и резкой, сегодня спад, вероятно, будет гораздо более сложным и затяжным — в дополнение к спаду 2008 года и коронавирусному краху со всеми нерешенными противоречиями, которые принесли с собой эти кризисы.

С другой стороны, если правительства продолжат финансировать дефицит, а центральные банки не примут меры по ограничению предложения кредитов и денег, это только увеличит долги и еще больше распалит инфляцию, что приведет к дальнейшему падению реальной заработной платы и уровня жизни рабочих и бедных.

Таким образом, любое решение, которое примет правящий класс, приведет к катастрофе: либо в краткосрочной перспективе, либо создав условия для еще более интенсивных кризисов в будущем. Другими словами, для капитализма все дороги ведут к гибели.

И будь то через жесткую экономию, инфляцию или и то, и другое, именно рабочий класс будет вынужден платить по счетам. Таким образом, повсюду созданы условия для интенсивной классовой борьбы.

Виновник — капитализм

Таким образом, мы показали, что инфляция — это сложное явление, в котором взаимодействуют ряд факторов, процессов и тенденций. Это многоголовая гидра. Но как бы вы ни рассматривали это явление, вина за него не лежит на рабочих. Настоящий виновник — капитализм и его противоречия.

Именно правящий класс и его представители с 2008 года (и на протяжении всего прошлого века) бездумно разбрасывали деньги по мировой экономике, как поджигатель, которого позвали на тушение пожара.

Именно капиталисты наживались на дефиците, спекулируя и накапливая, вместо того чтобы инвестировать в реальное производство.

Именно межнациональные монополии довели цепочки поставок до предела и сократили все излишки и резервы до минимума в попытке извлечь еще больше прибыли.

Именно боссы и миллиардеры снизили заработную плату и ухудшили условия труда работников в своей гонке ко дну, что привело к снижению реальной заработной платы наряду с нехваткой рабочей силы в жизненно важных отраслях.

Именно буржуазные политики, защищая капиталистический класс своих стран, пошли по пути протекционизма: ввели тарифы, вернули производства на родину и совершили конкурентную девальвацию своих валют — все для того, чтобы экспортировать кризис в другие страны, а расходы пришлось взять на себя рабочим как на родине, так и за рубежом.

И именно империалистические военные авантюристы растратили богатства общества на вооружение, ввели жестокие санкции, вызвав огромные экономические потрясения и подняв цены на нефть, газ и другие важные товары — и все это ради расширения своих рынков и сфер влияния.

Прежде всего виновата капиталистическая система: по сути своей анархичная, в которой наши жизни и будущее остаются в невидимых руках рынка; где богатые ресурсы общества растрачиваются ради прибыли боссов, вместо того чтобы рационально использоваться для удовлетворения потребностей людей и планеты.

В конечном счете инфляция является симптомом анархии и упадка капиталистической системы. Это чума, которую можно по-настоящему излечить только избавившись от рыночной экономики, выведя производство из частных рук и передав его в общественную собственность и под контроль рабочих.

Маркс писал про рабочий класс в «Заработной плате, цене и прибыли» следующее: «Он не должен забывать, что в этой повседневной борьбе он борется лишь против следствий, а не против причин, порождающих эти следствия; что он лишь задерживает движение вниз, но не меняет направления этого движения; что он применяет лишь паллиативы, а не излечивает болезнь».¹⁷

Поэтому единственным подлинным и долгосрочным решением для рабочего класса является экспроприация миллиардеров и планирование экономики по социалистическим принципам.

Такова революционная задача, стоящая перед нами. Капитализм — это хаос и кризис. Эту одряхлевшую систему невозможно исправить. Ее необходимо свергнуть.