Сегодня трудно найти человека, который бы не сталкивался с языком «ментального здоровья». Тревожность, выгорание, депрессия, СДВГ, панические атаки – эти слова вышли далеко за пределы врачебных кабинетов и стали частью повседневной речи. Мы обсуждаем их на работе, в социальных сетях, в семье. Нам объясняют, что важно «следить за своим состоянием», «работать с эмоциями», «обращаться за помощью».
На первый взгляд – это прогресс. Общество стало внимательнее к страданию, медицина стала диагностировать различные спектры заболеваний. Но возникает вопрос: почему именно сейчас психиатрический язык так стремительно захватывает повседневную жизнь и почему у каждого второго, если не первого, есть диагностированное ментальное расстройство?
Ответ на этот вопрос лежит не только в медицине. Он лежит в устройстве самого общества.
Боль и страдания
Люди действительно сталкиваются с тревогой, депрессией, паническими состояниями, истощением, срывами, тяжелыми нарушениями поведения и восприятия. Это не выдумка, не «леность» и не «слабость характера». Масштаб проблемы огромен: по данным ВОЗ, в 2021 году почти 1,1 миллиарда человек, то есть почти каждый седьмой житель планеты, жили с психическим расстройством; среди них наиболее распространены тревожные и депрессивные состояния. Но из этого еще не следует, что господствующий способ объяснения такого страдания – через индивидуальную патологию, расстройство или сбой – является нейтральным, научно самодостаточным и политически невинным. Здесь и проходит важнейшая граница: одно дело – признать реальность страдания, и совсем другое – безоговорочно принять тот язык, на котором буржуазное общество предлагает это страдание описывать, и тем более те методы борьбы с этими состояниями, которые оно навязывает.
Современная психиатрическая и околопсихиатрическая речь подается как универсальный язык помощи. Но на деле она выполняет и другую функцию: задает рамку, в которой человек начинает воспринимать собственную беду прежде всего как личную неисправность своего организма. В этой рамке на второй план отходят условия жизни, труд, социальная атомизация, незащищенность, насилие, конкуренция, бессилие перед будущим. Вместо вопроса «что в общественных отношениях производит это состояние?» человеку предлагают вопрос «что не так со мной?». В этом и заключается идеологическая сила психиатрической гегемонии: она не обязательно лжет напрямую, но переводит проблему на такой язык, где социальное и историческое растворяется в частном и клиническом.
Как общественные противоречия превращаются в личные диагнозы
Капитализм производит не только товары, прибыли и технологии. Он производит также массовое страдание: хроническую тревогу, ощущение нестабильности, утрату контроля над жизнью, одиночество, бессмысленность, истощение. ВОЗ прямо указывает, что психические расстройства связаны с дистрессом и нарушением функционирования, а условия труда, неравенство и дискриминация способны этот риск усиливать. Работа не существует отдельно от общества, а, наоборот, усиливает более широкие общественные проблемы, в том числе неравенство и дискриминацию. Но капиталистическому обществу невыгодно признавать, что источник массового психологического неблагополучия встроен в его собственную норму. Поэтому общественные противоречия удобнее переводить в язык индивидуального диагноза. Не эксплуатация – а «плохой копинг». Не разрушающая среда – а «расстройство адаптации». Не отчуждение – а «дисфункция эмоциональной регуляции».
Марксистский анализ позволяет пойти глубже и увидеть не просто «стресс» или «перегрузку», а саму основу проблемы – отчуждение труда. У Маркса это не абстрактное философское понятие, а конкретное описание того, как устроен труд при капитализме: работник не владеет ни продуктом своего труда, ни самим процессом, ни результатом, ни даже собственной деятельностью как выражением себя. Труд становится внешним, принудительным, средством выживания, а не свободной реализацией человеческих способностей. В итоге человек оказывается отчужден от продукта (он ему не принадлежит), от процесса (он им не управляет), от других людей (они выступают как конкуренты или функции) и от самого себя – от своего творческого потенциала, личности.
Именно это отчуждение и является глубинной почвой многих психических проблем, которые сегодня описываются как индивидуальные расстройства. Когда человек ежедневно проводит большую часть жизни в деятельности, которая не имеет для него внутреннего смысла, не контролируется им и не связана с его собственными целями, это не может не порождать чувство пустоты, бессмысленности, тревоги и внутреннего распада. Когда его взаимодействие с другими людьми строится через рынок, иерархию и конкуренцию, это усиливает изоляцию и одиночество. Когда результат его труда отчуждается и превращается в чужой капитал, он сталкивается с ощущением бессилия перед собственной жизнью. То, что в психиатрии фиксируется как депрессия, тревожное расстройство или выгорание, в этой перспективе предстает не как случайный сбой психики, а как закономерная реакция человека на систематическое лишение контроля над собственной деятельностью и жизнью.
Поэтому проблема не сводится к тому, что человек «слишком устает» или «не умеет отдыхать». Проблема в том, что сама структура труда при капитализме лишает человека возможности быть субъектом своей деятельности. И пока труд остается отчужденным, психическое страдание будет воспроизводиться независимо от того, сколько техник саморегуляции, терапий и препаратов будет предложено для его смягчения.
В обществе же сейчас происходит деполитизация страдания. Человек, который не выдерживает темпа и конкуренции, которых от него требует работодатель, предстает не как носитель социально закономерной реакции на ненормальные условия, а как частный случай психологической поломки. Эта логика чрезвычайно удобна для системы. Она не требует менять устройство труда, жилья, образования, городской среды или социальной поддержки. Достаточно предложить индивидуальную коррекцию: терапию, саморегуляцию, фармакологию, техники управления эмоциями. Так социальный конфликт оказывается переработан в приватную проблему, а общество снимает с себя ответственность за те формы жизни, которые само же и производит.
Выгорание: частный случай или норма системы?
Особенно наглядно эта логика видна на примере выгорания. В публичной речи оно подается как личная проблема работника: человек «не справился», «не умеет распределять ресурс», «не выстроил баланс». Но если посмотреть на цифры, становится очевидно, что речь идет не о сбое отдельных индивидов, а о структурной норме современного труда. По данным Gallup, в 2025 году 40% работников в мире сообщали, что испытывали сильный стресс накануне, а 22% – сильное чувство одиночества. Только 34% работников в мире охарактеризованы как «процветающие», тогда как 56% – как «борющиеся», а 9% – как «страдающие». И вот мы видим уже не картину частных неудач, а систему, в которой подавляющее большинство людей живет и работает в условиях хронического внутреннего напряжения.
Еще резче этот вопрос ставят данные ВОЗ и МОТ о самом устройстве работы. Их материалы фиксируют, что ежегодно из-за депрессии и тревоги теряется 12 миллиардов рабочих дней, а мировой экономике это обходится примерно в 1 триллион долларов. Кроме того, еще раньше ВОЗ и МОТ показали, что работа 55 часов в неделю и более связана с ростом риска инсульта на 35% и риска смерти от ишемической болезни сердца на 17% по сравнению с работой по 35–40 часов в неделю. То есть речь идет не просто о «субъективном стрессе», а о таком режиме труда, который систематически разрушает и психику, и тело. Когда после этого работнику объясняют, что главная задача – научиться медитировать, дышать или «бережнее относиться к себе», проблема сознательно сужается. Источник разрушения остается нетронутым, а вся тяжесть адаптации перекладывается на самого человека.
Корпоративная забота как форма контроля
Именно в этом контексте нужно рассматривать бурный рост корпоративных программ «ментального здоровья». Работодатели предлагают консультации, курсы mindfulness, приложения для снятия стресса, тренинги устойчивости и эмоционального менеджмента. Формально это выглядит как гуманизация рабочего места. Но реальные риски – это нагрузка, режим работы, организационная культура, возможности карьерного развития, токсичная атмосфера, дефицит личного времени, небезопасная среда. Иначе говоря, источники неблагополучия лежат прежде всего в самой организации труда, а не в личной «непроработанности» сотрудника.
Поэтому корпоративная забота очень часто оказывается не противоположностью контроля, а его современной формой. Работнику не говорят: мы сократим переработки, увеличим штат, дадим устойчивость, устраним унизительную систему KPI, прекратим практику постоянной доступности. Ему говорят: мы дадим тебе психолога, приложение для дыхания и вебинар о профилактике выгорания. Это и есть типично неолиберальная логика: не менять разрушительные условия, а помогать человеку стать более функциональным внутри них. Недаром Gallup показывает, что даже в условиях разговоров о ментальном здоровье глобальная вовлеченность работников в 2025 году составляла лишь 20%, а подавляющее большинство либо не вовлечены, либо активно отчуждены от своей работы. За риторикой заботы здесь проступает прежняя задача – удержать работника в состоянии пригодности к эксплуатации.
Молодежь: поколение без будущего и с диагнозом
Особенно ясно механизм психиатризации виден на молодежи. Каждый седьмой подросток 10–19 лет живет с психическим расстройством, а депрессия, тревога и поведенческие расстройства входят в число ведущих причин болезни и инвалидизации в этой группе. Более того, по данным ВОЗ и ЮНИСЕФ, треть психических состояний возникает до 14 лет, а половина – до 18 лет. Для Европы ВОЗ отдельно указывает, что в регионе с психическим расстройством живут более 30 миллионов детей и подростков, то есть тоже примерно один из семи, а среди девушек 15–19 лет показатель еще выше. Это очень важные цифры, но они сами по себе ничего не объясняют. Вопрос в том, в какой общественной реальности эти цифры формируются.
Молодой человек сегодня взрослеет в мире, где будущее переживается как нестабильное и туманное (шутки о третьей мировой войне стали фоном жизни), учеба не гарантирует достойной жизни, труд с самого начала окрашен в тона конкуренции, а цифровая среда одновременно усиливает и тревогу, и одиночество. При этом значительная часть молодежной боли получает прежде всего медицинское имя. Школьная неусидчивость, эмоциональная дезорганизация, отчаяние, апатия, агрессия, отсутствие будущего – все это быстро втягивается в язык индивидуального расстройства. А сама молодежь активно снимает рилсы на тему «у меня СДВГ».
Конечно, помощь подросткам необходима. Но когда у поколения систематически отнимают устойчивое будущее, а затем описывают последствия этого как сумму личных диагнозов, мы имеем дело уже не просто с медициной, а с политической переработкой кризиса. Не случайно ВОЗ отмечает, что суицид является третьей по значимости причиной смерти среди людей 15–29 лет. Это уже не вопрос частной клиники, а показатель глубокого социального неблагополучия.
Женщины и двойная нагрузка
Отдельного внимания требует положение женщин, потому что здесь особенно наглядно видно, как психическое страдание вырастает из организации воспроизводства жизни. Женщины по-прежнему несут основную тяжесть неоплачиваемого труда по уходу, домашней работы, эмоционального обслуживания семьи, заботы о детях, больных и пожилых. По данным UN Women, глобально женщины тратят на неоплачиваемый уход и домашний труд на 2,8 часа в день больше, чем мужчины. МОТ дает еще более жесткую картину: женщины выполняют 76,2% всего объема неоплачиваемого ухода в мире, то есть затрачивают на него примерно в 3,2 раза больше времени, чем мужчины. А по новым оценкам МОТ, в 2023 году 708 миллионов женщин не участвовали в оплачиваемом рынке труда именно из-за неоплачиваемых обязанностей по уходу; для сравнения, среди мужчин эта цифра составляла 40 миллионов.
Если смотреть на это не как на статистическую справку, а как на общественную реальность, становится ясно, что женское истощение, тревога и хроническая перегрузка не могут быть адекватно объяснены только на уровне индивидуальной психики. Когда женщина одновременно работает, ведет дом, несет непрерывную заботу о других и зачастую остается морально ответственной еще и за эмоциональный климат семьи, у этого есть социальная цена. Но капитализм и патриархальный порядок предпочитают говорить об этом как о личной проблеме: эмоциональном выгорании, тревожном состоянии, послеродовой депрессии, неспособности «справиться». Так исчезает вопрос о том, как устроено само воспроизводство рабочей силы и почему оно в такой мере переложено на частные плечи. Психиатризация здесь выполняет двойную функцию: она скрывает и классовую, и гендерную организацию страдания.
Почему дело не только в фармкомпаниях
Было бы слишком просто свести всю проблему к жадности фармацевтических корпораций. Да, фармкапитал объективно заинтересован в расширении рынков, в росте диагностируемости, в превращении все новых жизненных трудностей в состояния, требующие медикаментозного сопровождения. Но ограничиться этим объяснением значит видеть только верхушку айсберга. Фарма не создает с нуля ту почву, на которой растет спрос на постоянную психологическую и фармакологическую коррекцию; эту почву создает сама капиталистическая система, организованная вокруг прибыли и конкуренции. Когда ВОЗ фиксирует, что большинство людей с психическими расстройствами по-прежнему не имеют доступа к эффективной помощи, а государства в среднем тратят на психическое здоровье лишь около 2% бюджетов здравоохранения, становится видно внутреннее противоречие системы: она одновременно коммерциализирует тему психического здоровья и при этом хронически недоинвестирует в реальную, доступную общественную помощь.
Поэтому критика должна быть направлена шире. Фармацевтический капитал силен не сам по себе, а потому, что действует внутри капиталистического порядка, где выгодно все больше и больше сфер жизни описывать как личные состояния индивида. Там, где общественная логика требует от человека быть непрерывно работоспособным, адаптивным, саморегулируемым и предсказуемым, фармакология и терапевтическая индустрия становятся естественными союзниками системы. Иначе говоря, проблема не в существовании лекарств как таковых и не в существовании психиатрической помощи как таковой, а в том, что капитализм последовательно превращает страдание в рынок и инструмент нормализации.
Самая глубокая победа системы происходит тогда, когда ее язык начинает восприниматься как здравый смысл. Сегодня психиатрические и околопсихиатрические категории (те же рилсы и так далее) вышли далеко за пределы больниц и научных журналов. Ими говорят медиа, HR-отделы, образовательные учреждения, блогеры, соцсети и сами люди в повседневной самоинтерпретации. Человек уже не просто страдает – он немедленно ищет для этого готовое диагностическое имя. Это и есть гегемония в грамшианском смысле: не голое принуждение, а такое культурное доминирование, при котором определенный способ понимания мира кажется естественным, самоочевидным и единственно зрелым. Статистика показывает, что социальная почва для такого языка колоссальна: среди работников в мире 22% сообщают о сильном одиночестве, а люди с низкими доходами в 6,2 раза более одиноки, чем люди с высокими доходами, – 13% против 2%.
Это крайне важно политически. Если низкий доход, изоляция и отсутствие опоры тесно связаны с одиночеством и психологическим неблагополучием, то перед нами не «естественная» индивидуальная уязвимость, а социально распределенное страдание. Но буржуазия делает обратное: она обезвреживает эту связь, представляя переживание как внутреннее свойство индивида. Так человек теряет нить, связывающую его личное состояние с положением класса, с распадом коллективности, с жилищной и трудовой незащищенностью. Психиатрическая гегемония сильна и вредна именно потому, что умеет заставить человека переживать общественную травму как личную судьбу.
Лечить симптомы или менять условия?
Отсюда и главный политический эффект диагноза в буржуазном обществе: он часто работает как форма деполитизации. Человек, находящийся под давлением бедности и нестабильного труда, получает не классовое понимание своего положения, а частный язык самокоррекции. Ему объясняют, что он должен научиться управлять симптомами, а не ставить вопрос об устройстве жизни. В этом смысле диагноз нередко выполняет функцию, аналогичную многим другим идеологическим формам капитала: он прячет общественное отношение внутри судьбы отдельного индивида. На самом же деле все не сводится к внутреннему миру личности: проблема укоренена в самой материальной организации жизни.
Там, где мог бы возникнуть коллективный вывод: «мы живем в общественном порядке, делающем нас больными», человеку предлагают частный вывод: «мне надо лучше справляться». Там, где нужен разговор о классе, об эксплуатации, об общественном времени, о стоимости рабочей силы, о жилищном кризисе, о перераспределении ухода, возникает разговор о техниках самопомощи. Так психическая беда отрывается от исторических причин и возвращается человеку в виде личной обязанности – лечиться, адаптироваться, быть устойчивым, не выпадать из ненавистной работы. Именно поэтому из этого, однако, не следует примитивный вывод, будто всякая психиатрическая или психологическая помощь вредна. Это абсурд. Людям нужны кризисные службы, поддержка, доступное лечение и возможность пережить тяжелые периоды без унижения и нищеты. Но есть важнейшее различие между помощью человеку и идеологией, которая скрывает общественные причины его состояния. Даже ВОЗ сама подчеркивает, что эффективная помощь существует, но большинству людей она недоступна. То есть даже внутри официального дискурса снова и снова проступает простая истина: нельзя всерьез говорить о психическом здоровье, не ставя вопрос о материальных условиях жизни.
Поэтому вопрос стоит так: мы хотим лишь бесконечно лечить симптомы общества, организованного против человека, или хотим менять сами условия, которые эти симптомы воспроизводят? Пока сохраняются эксплуатация, отчуждение, хроническая нестабильность, массовое психическое страдание будет неизбежно возникать вновь. Капитализм сначала калечит человека своими механизмами, а затем предлагает ему набор услуг, языков и препаратов, чтобы помочь пережить собственное искалечивание как личную проблему. Именно поэтому вопрос о психическом здоровье – это не только медицинский вопрос. Это вопрос о том, в каком обществе мы живем, кому служит его норма и почему освобождение человека невозможно свести к его индивидуальной адаптации.
Почему людям с психическими расстройствами будет лучше при социализме
Здесь важно сразу убрать возможное недоразумение: социализм не означает, что психические расстройства «исчезнут» одним политическим решением. Человеческая психика сложна, существуют тяжелые состояния, биологические и неврологические факторы. Социализм не отменяет человеческую уязвимость. Но он радикально меняет общественную среду, в которой эта уязвимость переживается. И именно поэтому людям с психическими расстройствами при социализме будет объективно легче жить.
Прежде всего потому, что социализм устраняет или резко ослабляет значительную часть тех социальных причин, которые при капитализме постоянно ухудшают психическое состояние. Когда человек живет под угрозой безработицы, потери жилья, долгов, нищеты, социальной изоляции, конкуренции по принципу «все против всех», любое расстройство становится тяжелее. При капитализме психическая беда почти всегда удваивается материальной бедой: ты не просто страдаешь – ты еще и рискуешь выпасть с работы, потерять доход, оказаться ненужным, быть наказанным за свою слабость рынком. Социализм, напротив, строится на гарантии базовых условий жизни: труда, жилья, образования, медицины, социальной защиты. А это означает, что психическое расстройство перестает быть прямой дорогой к социальному краху. Уже одно это меняет ситуацию не косметически, а принципиально.
Далее, социализм создает иную структуру труда. При капитализме человек с психическими трудностями сталкивается с машиной, которой нужен только его производительный функционал. Если он не справляется, рынок его выбрасывает или заставляет проходить через унизительные процедуры «восстановления пригодности». При социализме труд перестает быть товаром, а человек – придатком прибыли. Общество получает возможность подстраивать труд под человека, а не человека ломать под требования прибыли. Для людей с расстройствами это критически важно: их состояние перестает быть помехой для права на достойную жизнь и участие в общем деле.
Не менее важно и то, что при социализме меняется сама логика помощи. В капиталистическом обществе психиатрия и психология слишком часто выполняют функцию возвращения человека к «нормальному функционированию», то есть к способности снова работать и терпеть. Цель помощи оказывается скрыто подчинена интересам системы. При социализме открывается возможность иной логики: помогать человеку не для того, чтобы поскорее вернуть его в жернова, а для того, чтобы он действительно мог жить полнее, свободнее и безопаснее. Это означает более человеческий подход к лечению.
Еще один решающий момент – преодоление социальной изоляции. Для многих людей с психическими расстройствами худшим оказывается не только само состояние, но и одиночество. Капитализм вообще разрывает коллективность: он атомизирует жизнь, заставляет каждого выживать в одиночку. Социализм, напротив, основан на расширении коллективных форм жизни и солидарности. Когда человек знает, что он не один, что вокруг есть коллектив, который не выбросит его за пределы жизни, сама тяжесть расстройства переживается иначе.
Наконец, социализм позволяет иначе поставить вопрос о норме и ценности человека. Капитализм оценивает людей через полезность, продуктивность, конкурентоспособность, способность продавать свою рабочую силу и соответствовать требованиям рынка. Поэтому любой человек, чья психика затрудняет такую «нормальную» работоспособность, оказывается под двойным ударом: он страдает и одновременно переживает себя как дефектного, неполноценного, выпадающего из игры. Социализм разрушает этот критерий оценки. Ценность человека перестает определяться тем, насколько выгодно его можно использовать. А значит, люди с психическими расстройствами перестают быть «неудачной версией» рабочей силы. Они становятся просто людьми, которым общество обязано создать условия для достойной жизни и развития.
Страдания не исчезнут при социализме. Но они перестанут быть приговором. При капитализме человек с расстройством часто вынужден не только болеть, но и постоянно доказывать свое право на существование. При социализме само это право перестает быть предметом торга.
Когда язык «ментального здоровья» разлагает коллективную работу
Отдельно нужно сказать о том, как эта доминирующая тенденция действует внутри активистской и партийной среды. Конечно, у активистов, как и у всех остальных людей, бывают истощение, тревога, депрессия. Считать, что коммунист не имеет права выгореть, – политически глупо. Организация, которая игнорирует состояние своих людей, очень быстро сама превращается в механизм перемалывания кадров. Но проблема возникает там, где язык «ментального здоровья» перестает быть способом понять и поддержать товарища, а становится универсальной формой снятия ответственности с себя и с коллектива.
В такой ситуации любая трудность, любой конфликт, любой срыв сроков, любое неисполненное обязательство начинают объясняться прежде всего внутренним состоянием отдельного человека. Не сделана задача – «у меня тяжелый период». Не выдержана дисциплина – «нет ресурса». Сорвана коллективная договоренность – «плохое состояние». Не выстроена работа – «все выгорели». Постепенно организация перестает видеть разницу между реальным кризисом человека, которому нужна помощь и передышка, и обычной политической распущенностью, неумением планировать, страхом конфликта, отсутствием привычки держать слово. В итоге работа начинает тонуть в бесконечной цепочке взаимных эмоциональных объяснений, за которыми исчезает главный вопрос: как обеспечить выполнение политической задачи.
Это особенно опасно для коммунистических организаций, потому что здесь давление внешней среды и без того велико. Люди приходят уже измотанными работой, бытом, отсутствием времени и общим ощущением бессилия. Но именно поэтому коллектив должен не растворяться в бесконечном психоанализе друг друга, а подниматься над ним. Если организация превращается в пространство, где каждый в любой момент может политически обезоружить любую критику ссылкой на свое состояние, она перестает быть организацией. Она становится кружком взаимного морального обслуживания, где трудные вопросы не решаются, а бесконечно откладываются. Под видом гуманности в такую среду проникает буржуазный индивидуализм и ответственность только перед собственным состоянием вместо политического взросления.
К этому добавляется еще одна важная черта современной идеологической среды – влияние постмодернистского дискурса, в котором индивидуальный опыт, травма и «идентичность» становятся центральными и зачастую неприкосновенными. В такой логике собственное состояние перестает быть тем, что нужно понять и преодолеть, и начинает рассматриваться как нечто, что нужно фиксировать, оберегать и даже в определенной степени культивировать как часть «себя». Расстройство, тревога, уязвимость начинают выполнять функцию самоописания и даже символического капитала: через них человек утверждает свою уникальность и правоту. Любая попытка критики или требования воспринимается как «обесценивание опыта» или «нарушение границ». В результате исчезает возможность жесткого, но необходимого для политической работы разговора: о неисполненных задачах, о дисциплине, о несоответствии между словами и действиями.
Для марксистского подхода такая логика принципиально неприемлема. Марксизм исходит из того, что человек формируется в общественных отношениях и может их преобразовывать, а не замыкается в бесконечном самоописании своих состояний. Это означает, что никакое расстройство, никакая травма, никакое текущее состояние не может становиться окончательным оправданием отказа от коллективного действия и ответственности. Это не отменяет необходимости поддержки, но отрицает превращение уязвимости в норму и тем более в ценность. Там, где страдание начинает не преодолеваться, а воспроизводиться и защищаться как часть идентичности, исчезает сама перспектива выхода за пределы текущего положения. А значит, исчезает и политика.
Марксистский подход здесь должен быть предельно ясным. Да, товарищам нужна поддержка. Да, выгорание реально. Да, организация должна учитывать человеческие пределы, не строить работу на бессмысленном надрыве и не романтизировать саморазрушение. Но ровно поэтому она обязана учиться отличать помощь от распада, а внимание к человеку от культивирования безответственности. Коллектив не существует для того, чтобы бесконечно подстраиваться под чье угодно текущее состояние; он существует для того, чтобы вместе решать политическую задачу.
Коллективная организация или бесконечная адаптация
И здесь мы подходим к главному. Капитализм хочет не просто уставшего, тревожного и одинокого человека. Он хочет человека, который будет переживать свою сломанность как личную судьбу и искать выход только в индивидуальной адаптации. Ему нужен работник, который вместо борьбы за изменение условий пойдет на терапию, выпьет таблетку, научится «экологично проживать чувства» и снова вернется в тот же самый механизм, который его калечит. Ему нужен активист, который вместо выстраивания организации будет бесконечно рефлексировать свое состояние. Ему нужен атомизированный субъект, который умеет говорить о себе, но разучился действовать вместе с другими. Именно поэтому культ «ментального здоровья» в его буржуазной форме так удобен системе: он не уничтожает страдание, а индивидуализирует его, изолирует и делает политически безопасным.
Никакая терапевтическая культура не заменит коллективной борьбы. Ни один диагноз не объяснит того, что миллионы людей загнаны в режим жизни, несовместимый с человеческим развитием. Ни один разговор о «ресурсе» не отменит того, что рабочее время пожирает жизнь, жилье становится недоступным, будущее распадается, женщины несут двойную и тройную нагрузку, молодежь лишена горизонта, а любые формы коллективности систематически разрушаются. Нас учат бесконечно чинить себя, потому что системе невыгодно, чтобы мы начали чинить мир. Нас убеждают, что проблема в нашей хрупкости, потому что признание реальной проблемы немедленно выводит к вопросу о власти, собственности, классе и организации.
Поэтому политический ответ на психиатрическую гегемонию не может состоять в насмешках над страдающими и не может состоять в проповеди бесчувственной «жесткости». Настоящий ответ состоит в другом: вернуть человеку коллектив, вернуть страданию социальный смысл, вернуть политике ее право называть вещи своими именами. Если тебя ломает работа – это не только твоя личная драма, это вопрос о труде и эксплуатации. Если тебя уничтожает одиночество и бессилие – это вопрос о распаде общественных связей. Если активистская среда захлебывается в самокопании и оправданиях, – это вопрос о слабости организации. Выход не в том, чтобы научиться бесконечно лучше адаптироваться к разложившемуся миру, а в том, чтобы строить силы, способные этот мир переделать.
Именно здесь проходит граница между буржуазным и революционным подходом. Буржуазный подход говорит: «тебе плохо – приспособься». Революционный подход говорит: «тебе плохо не случайно; найди своих, пойми причину, организуйся и борись». Наша задача – превратить частную боль в коллективное и организованное действие. Без этого все разговоры о психическом здоровье так и останутся разговором о том, как человеку чуть удобнее жить в условиях, которые не должны существовать вообще!