Реформизм или революция: часть 9. Будущее кубинской революции

[Оригинальная публикация на сайте marxist.com от 04 сентября 2008 г.](https://marxist.com/reformism-or-revolution-9.htm)

Ликвидация национализированной плановой экономики и переход к рыночной экономике в России означали, как блестяще предсказал Троцкий, резкий упадок культуры. Капиталистическая контрреволюция принесла с собой проституцию, наркоманию, СПИД, порнографию, великий русский шовинизм, «Черные сотни», погромы, антисемитизм, астрологию, суеверия и Русскую православную церковь. Та же участь постигнет народ Кубы, если про-капиталистическим элементам удастся осуществить свои планы по восстановлению капитализма.

На Кубе, как и ранее в СССР, есть элементы, стремящиеся вернуть капитализм. Нет необходимости указывать, что возвращение капитализма на Кубе станет ужасной катастрофой не только для кубинского народа, но и для рабочих и народов всего мира. Этого необходимо избежать всеми силами! Но этого не удастся избежать, если мы будем отрицать существование угрозы. Угроза исходит из Вашингтона, а также от тех слоев населения Кубы, которые хотели бы видеть возвращение к капитализму. Часть находится среди новых богачей, другие — среди коррумпированных слоев государственного аппарата и руководителей компаний. Отрицать это — значит ничему не научиться на примере судьбы СССР.

К чести Фиделя Кастро, он оставался непримиримым противником возвращения капитализма. Он твердо отвергал приватизацию средств производства и демонтаж плановой экономики. Он мужественно противостоял давлению и агрессии империализма. Эта позиция заслуживает поддержки, хотя сама по себе она недостаточна для спасения кубинской революции. 17 ноября 2005 года выступая в Гаванском университете Фидель предупредил, что кубинская революция не является необратимой и что она может закончиться так же, как и Советский Союз. Он упомянул «наши недостатки, наши ошибки, наше неравенство, нашу несправедливость». Он сказал: «Как вы знаете, в настоящее время мы ведем войну против коррупции, против перераспределения ресурсов, против воровства, и есть эта сила, которой у нас не было до начала битвы идей, сила, предназначенная для ведения этой битвы». ¹

Он апеллировал к революционной чести, но добавил, что таких призывов недостаточно: «Революция установит необходимый контроль». Контроль — это именно то, что необходимо. Но единственный действительно надежный контроль — это контроль снизу, контроль со стороны рабочего класса. Без этого бюрократы и беспринципные люди смогут манипулировать контролем и правилами, которые так и останутся лишь клочками бумаги. С бюрократией нельзя бороться самой бюрократией! Фидель хочет защитить Кубинскую революцию, атакуя те искажения, которые угрожают подорвать ее изнутри. Но многие из тех, кто публично аплодировал его речи, ничего не сделают, чтобы воплотить ее в жизнь, потому что это подорвало бы их привилегии.

Фидель Кастро справедливо заметил: «Первая социалистическая революция, первая реальная попытка построения справедливого и эгалитарного общества, произошла в огромной полуфеодальной, полуотсталой стране». В этом и корень проблемы: «Все эти исторические факторы оказали огромное влияние на революционное мышление, и, конечно, имели место злоупотребления, порой даже отвратительные». Фидель не уточняет, о чем именно идет речь, но из контекста не остается никаких сомнений в том, что он говорил о преступлениях сталинизма. Например, он упомянул пакт Гитлера-Сталина: «Я думаю, что империалистические планы натравить Гитлера на СССР никогда бы не оправдали пакт, заключенный между Гитлером и Сталиным, это был очень сильный удар. Коммунистические партии, известные своей дисциплиной, были вынуждены защищать пакт Молотова-Риббентропа и политически истекать кровью». И он продолжил, упомянув роль кубинских сталинистов, которые, следуя диктату Москвы, позорно поддерживали диктатора Батисту против Кастро и революционного движения:

«До этого пакта необходимость объединения в антифашистской борьбе привела к союзу кубинских коммунистов с Батистой на Кубе. К тому времени Батиста подавил знаменитую забастовку апреля 1934 года, последовавшую за его переворотом против временного правительства в 1933 году, которая, несомненно, носила революционный характер и в значительной степени являлась результатом исторической борьбы рабочего движения и кубинских коммунистов. До этого антифашистского союза Батиста убил бесчисленное количество людей и украл невероятные суммы денег, став приспешником американского империализма. Приказ пришел из Москвы: организовать антифашистский фронт. Это был пакт с дьяволом. Здесь пакт был заключен с фашистской организацией «АБС» и Батистой, фашистом другого цвета кожи, который был одновременно преступником и расхитителем государственной казны».

«[…] Члены Коммунистической партии Кубы были самыми дисциплинированными, самыми честными и самыми самоотверженными людьми ради этой страны. Законодатели отдавали часть своих зарплат. Они были самыми честными людьми в стране, несмотря на ошибочное направление, навязанное Сталиным международному движению».

Говоря о сталинской России, он отмечает: «Мы должны иметь мужество признать собственные ошибки именно по этой причине, ибо только так мы достигнем цели, на которую надеемся. Был создан огромный порок: злоупотребление властью, жестокость и, в частности, привычка одной страны навязывать свою власть, власть одной гегемонистской партии, всем другим странам и партиям». Кастро осудил сталинские чистки Красной Армии: «Польша была захвачена нацистами, а советская армия была очищена от своих лучших и самых блестящих лидеров из-за интриг нацистов».

Угроза бюрократии

СССР раньше покупал кубинский сахар по 27 или 28 центов, расплачиваясь нефтью. Распад СССР поставил кубинскую экономику в очень сложное положение. Он привел к так называемому «особому периоду», который оказал серьезное давление на кубинский народ и привел к росту неравенства. Давление американского империализма усилилось. Распад СССР, безусловно, оказал мощное влияние на Кубу. Многие честные кубинские коммунисты задаются вопросом, как стране, которая должна была быть социалистической, удалось так легко вернуться к капитализму. И разве не может подобная участь ожидать Кубу? Кастро также поднял этот вопрос в своей речи:

«Я считаю, что опыт первого социалистического государства, государства, которое следовало восстановить, а не разрушить, был горьким. Можете быть уверены, мы много раз размышляли об этом невероятном явлении, когда одна из самых могущественных держав мира распалась таким образом; эта держава по силе не уступала другой сверхдержаве и заплатила жизнями более 20 миллионов своих граждан в борьбе против фашизма».

«Действительно ли революции обречены на провал, или же люди являются причиной их краха? Могут ли человек или общество предотвратить крах революций? Я мог бы сразу добавить к этому еще один вопрос: верите ли вы, что этот революционный социалистический процесс может рухнуть, или нет? (Возгласы: «Нет!!») Вы когда-нибудь задумывались над этим? Вы когда-нибудь глубоко размышляли об этом?»

Фидель Кастро проявил больше понимания и реализма, чем его аудитория. Он справедливо указал на то, что самая большая опасность для революции исходит изнутри — из коррупции, привилегий и неравенства.

«Вы знали обо всех этих неравенствах, о которых я говорил? Вы знали о некоторых показателях? Знаете ли вы, что есть люди, которые зарабатывают в сорок или пятьдесят раз больше, чем один из тех врачей в горах Гватемалы, входящих в контингент «Генри Рива», за месяц? Это могут быть другие далекие уголки Африки или высота в тысячи метров, в Гималаях, люди спасающие жизни и зарабатывающие 5 или 10 процентов от того, что зарабатывает один из этих грязных мелких мошенников, которые продают бензин новоиспеченным богачам, перенаправляющим ресурсы из портов грузовиками и тоннами, ворующие в магазинах «все по доллару», ворующие в пятизвездочных отелях, обменивая бутылку рома на другую, более низкого качества, и присваивающие себе доллары, за которые они продают напитки».

Колоссальный личный авторитет Фиделя Кастро является очень важным элементом в сложившейся ситуации, и Вашингтон прекрасно это осознает. Он непримиримо выступает против капиталистической реставрации, и это сыграло важнейшую роль в сдерживании про-капиталистических реставрационных тенденций. Но никто не живет вечно, и открыто задается вопрос: что произойдет, когда Кастро больше не будет? В какой-то момент он говорит: «Некоторые считали, что социализм можно построить капиталистическими методами. Это одна из величайших исторических ошибок. Я не хочу говорить об этом, не хочу теоретизировать. Но у меня есть бесконечное количество примеров многих вещей, которые не смогли разрешить те, кто называл себя теоретиками, окутывая себя с головы до ног книгами Маркса, Энгельса, Ленина и многих других».

Иными словами, он утверждает, что есть люди, которые хотят «построить социализм капиталистическими методами». Это явная отсылка к про-капиталистическим элементам в бюрократии, которые с нетерпением ждут исчезновения Фиделя Кастро, чтобы продвинуть свою повестку дня. Поскольку они не могут сделать это открыто, они будут использовать фиговый лист так называемого «китайского пути», чтобы замаскировать свои истинные намерения. Необходимо вести полномасштабную борьбу против этих про-капиталистических элементов, чтобы защитить национализированные отношения собственности, установленные революцией. Но для эффективного достижения этой цели крайне важно активное участие кубинских рабочих и молодежи в управлении обществом, промышленностью и государством.

Военное нападение на Кубу было бы немыслимо даже для такого глупого человека, как Джордж Буш-младший. Но главная опасность для Кубинской революции не военная, а экономическая, и она исходит изнутри, как объяснил Кастро: «Эта страна может самоуничтожиться; эта революция может уничтожить себя, но они никогда не смогут уничтожить нас; мы можем уничтожить себя сами, и это будет нашей виной». Необходимо поразмыслить над этими словами и сделать логические выводы.

Речь Роке

23 декабря 2005 года Фелипе Перес Роке, министр иностранных дел Кубы, выступил с речью на 6-й сессии 6-го Законодательного собрания Asamblea Nacional del Poder Popular (кубинского парламента) под названием «Год боливарианской альтернативы для Америки». ²

Он сказал: «Мы должны уделить все внимание призыву, прозвучавшему в университете от Фиделя, этой фразе, никогда прежде публично не произносившейся в истории революции, о том, что революция может быть обратимой, и не врагом, который сделал для этого все возможное, а нашими ошибками».

Он упомянул кризис особого периода и проблемы, вызванные блокадой. Он предостерег от планов американского империализма провести «переходный период» на Кубе и превратить ее в колонию Соединенных Штатов: «Враг тогда делал ставку на идею, что наша революция устанет и будет проиграна, как это уже случалось в истории, например, после Французской революции была победоносная контрреволюция, и было много других процессов, которые провалились, они устарели, они потеряли свой курс. Но с нами такого не было, и прошло много времени, более четырех десятилетий, а этого не произошло. Вот в чем идея».

«Прошлые успехи в борьбе не оправдывают самоуспокоения или мысли о том, что победа достижима навсегда», — сказал он. Эти слова указывают на то, что в руководстве есть те, кто обеспокоен возможностью капиталистической контрреволюции на Кубе и осознает, что опасность кроется внутри — в бюрократии, коррупции и неравенстве, которые подрывают революционную веру масс больше, чем любая пропаганда из Майами или Вашингтона.

«Поэтому здесь есть и уроки этики. Марти (прим.: Хосе Марти, кубинский национальный герой) подготовил «необходимую войну» и отказался позволить своим коллегам купить ему пару ботинок взамен старых изношенных». Он продолжил: «Поэтому я думаю, что есть три основных предпосылки: первая заключается в том, что эту революцию нельзя победить, если те, кто ее возглавляет, делают это, опираясь на авторитет своего личного примера, как это происходит сегодня, как это всегда было. Революция зашла так далеко прежде всего благодаря моральному авторитету ее руководства. Можно иметь власть, но не иметь авторитета, и это относится к Бушу и его режиму, потому что авторитет не проистекает из данных качеств, он проистекает из примера поступков человека. Мы понимаем такой авторитет примерно так: «Ну, я не очень хорошо это понимаю, но если Фидель так сказал, я уверен, что это так».

Нет сомнения, что колоссальный личный и моральный авторитет Фиделя Кастро играет очень важную роль в сдерживании про-капиталистических элементов. Но что произойдет, когда Фиделя больше не будет? Может ли Кубинская революция полагаться на присутствие одного человека для своего спасения? Конечно нет! В конечном счете, революция может опираться только на одно: волю масс. Рабочий класс и народ Кубы десятилетиями демонстрировали свою решимость защищать революцию. Они были готовы терпеть всевозможные трудности и лишения. Они будут готовы делать это и в будущем. Но для того, чтобы массы могли защитить революцию, необходимо, чтобы у них была перспектива, что все их жертвы не будут напрасными: что они послужат для достижения окончательной победы социализма. Это возможно только в том случае, если социалистическая революция одержит победу в других странах, начиная с Венесуэлы.

Распространение революции, по крайней мере на Латинскую Америку, имеет решающее значение для выживания и укрепления Кубинской революции. Это ясно понимал Че Гевара, и это остается верным и сегодня. Более того, условия для успеха революции в Латинской Америке сегодня несравненно лучше, чем в 1967 году. Это первый пункт. Во-вторых, для того чтобы массы пошли на необходимые жертвы, крайне важно, чтобы они понимали, что эти жертвы приносятся ради всех, без различия ранга или положения. Че Гевара был примером в этом отношении. Он отказался от зарплаты министра, получая лишь мизерную зарплату команданта революционной армии, и был непримиримым противником любых привилегий.

Эта идея была выражена в Программе партии большевиков 1919 года. Она уже была выражена Ленином в «Государстве и революции», которую он вывел из опыта Парижской коммуны. Маркс описал отмену привилегий в Коммуне следующим образом: «Начиная с членов Коммуны и ниже, государственная служба должна была осуществляться за заработную плату рабочих. Привилегии и представительские надбавки высокопоставленных государственных деятелей исчезли вместе с самими высокопоставленными деятелями…».³ Это было основой советской демократии, установленной в 1917 году, которая была упразднена Сталиным после смерти Ленина. Только вернувшись к первоначальным идеям Октябрьской революции, можно добиться успеха в защите Кубинской революции. Те, кто будет защищать Революцию с наибольшей решимостью, — это не бюрократы с комфортным образом жизни и буржуазными амбициями, которые перейдут в лагерь контрреволюции, как только позволят условия. Те, кто будет защищать Революцию до конца, — это кубинский рабочий класс, который больше всего пострадает от восстановления капитализма. Как сказал товарищ Роке:

«Вторая предпосылка заключается в том, что до тех пор, пока у нас есть поддержка подавляющего большинства населения, как сегодня, она должна основываться не на материальном потреблении, а на идеях и убеждениях — потому что я уже упоминал народы социалистических стран, которые были разоружены и не вышли на улицы, чтобы бороться, когда их будущее разрушалось. С другой стороны, мы видели, как бедные люди в Венесуэле вышли на улицы, чтобы бороться за возвращение Чавеса, когда янки организовали олигархический и военный переворот. Нищие вышли на улицы, и большинство из тех, кто присоединился к повстанческой армии, ничего не имели, они были фермерами и бедными рабочими; другими словами, поддержка должна основываться на идеях и убеждениях; неправильно думать, что люди будут поддерживать нас больше, потому что у них больше».

Сравнение с событиями апреля 2002 года в Каракасе весьма уместно. Это был окончательный ответ всем трусам и скептикам, сомневавшимся в способности рабочего класса бороться за перемены в обществе. Когда Чавес был свергнут контрреволюционерами и оказался в тюрьме, ожидая неминуемой смерти, кто спас его? Кто спас венесуэльскую революцию в момент ее наибольшей нужды? Только венесуэльские рабочие и крестьяне, только домохозяйки и студенты, только безработные и нищие: только мужчины и женщины без собственности. И то же самое верно и на Кубе. Товарищ Роке честно говорит о фактах ситуации. Он не пытается скрыть тот факт, что часть населения в последние годы утратила веру в революцию:

«Революция не может существовать без поддержки народа; и это не значит, что ее нельзя было бы возродить заново; но трудно представить поражение революции, которая сохранилась, которая совершила исторический подвиг, выстояв здесь. Это мы все знаем, и сегодня мы подтвердили вождю революции, что будем ее защищать».

«Революция не может выжить без поддержки народа» — в этом суть дела. Без этой поддержки кубинская революция никогда не сможет противостоять непреодолимому давлению американского империализма. Но лояльность масс подвергается невыносимому давлению не только со стороны внешних, но и внутренних факторов. Рост неравенства, привилегий и коррупции подрывает революцию изнутри. Это отчуждает часть населения от революции и порождает нездоровые настроения скептицизма и цинизма среди молодежи.

Речь не идет о «повторении всей революции». Разве не было принесено достаточно жертв для достижения уже достигнутого? Человек, не способный защитить то, что уже завоевано, никогда не сможет продвинуться к новым завоеваниям в будущем. Если капитализм будет восстановлен на Кубе — а мы искренне желаем и убеждены, что этого не произойдет, — это станет ужасным ударом по революционному движению во всей Латинской Америке и в мировом масштабе. Рабочим и молодежи Кубы потребуется много времени, чтобы оправиться от такого удара. Мы должны сделать все возможное, чтобы предотвратить это. Идея о том, что Куба станет лучше для людей, если вернутся капиталисты, в корне ложна. Роке говорит:

«На Кубе не может быть национально-патриотической буржуазии, как это было в других странах; на Кубе буржуазия всегда была и снова будет, если мы позволим ей возникнуть, проянкистской, протранснациональной, и ей понадобятся сельские охранники, армия Батисты и морские пехотинцы янки, чтобы подавлять и усмирять народ».

Это тоже верно. Нигде в Латинской Америке буржуазия не была способна играть прогрессивную роль. Повсюду так называемая национальная буржуазия действует как местные посыльные империализма. Одна из самых реакционных и вредных идей, распространяемых сталинистами, — это миф о прогрессивной национальной буржуазии, с которой рабочий класс должен заключить союз и подчиниться. Эта чудовищная контрреволюционная теория, которую сталинисты в Латинской Америке поддерживают до сих пор, привела кубинских сталинистов к поддержке Батисты и противостоянию Кастро. Мы никогда не должны этого забывать! Если капиталисты когда-нибудь вернутся, Куба станет муниципалитетом Майами, если использовать выражение Роке.

Хайнц Дитерих комментирует речь Фиделя

Что говорит Хайнц о речи Фиделя? «Это эпистемологическое землетрясение: Команданте уверенности, безопасности окончательной победы вновь вводит диалектику в официальный кубинский дискурс, без предупреждения, без преамбулы, без двусмысленности. Это вопрос диалектизации застоя, как сказал бы Бертольт Брехт».⁴

Мы не знаем, что бы сказал Бертольт Брехт. Но мы знаем, что у Хайнца Дитериха есть замечательный дар мистифицировать все, что попадает ему в руки. И мы слишком восхищаемся этим великим немецким писателем, чтобы возлагать на него ответственность, даже посмертно, за подобную чепуху (на простом немецком языке — Quatsch). В отличие от Хайнца Дитериха, Фидель Кастро говорил с восхитительной ясностью и честностью о серьезных проблемах, стоявших перед Кубинской революцией. Но для нашего друга Хайнца все сводится к эпистемологии, или, чтобы еще больше мистифицировать ситуацию к: «вопросу диалектики стагнации». Поистине замечательный пример его стиля.

Позже Хайнц обращает свое внимание на Фелипе Переса Роке, которого он называет «талантливым канцлером и бывшим личным секретарем Фиделя». Эта бесстыдная лесть — та же тактика, которую Дитерих обычно использует в отношении Чавеса: льстивые слова, напоминающие нам о тактике византийских евнухов, постоянно участвовавших в интригах во дворце в Константинополе. Они публично восхваляли кого-то до небес, а затем тихонько наносили удар в спину. В своей обычной сухой и схематичной манере товарищ Дитерих так резюмирует аргументы Фелипе Переса Роке:

«1. Поддерживать моральный авторитет руководства посредством руководства, основанного на личном примере и не имеющего привилегий по отношению к народу. 2. Гарантировать поддержку большинства народа, «не на основе материального потребления, а на основе идей и убеждений». 3. Предотвратить появление новой буржуазии, которая, «если мы позволим ей появиться, снова станет про-янки, про-транснациональной… мы не должны впадать в изобретательность… решающий момент — кто получает доход: большинство и народ или олигархическое транснациональное и про-янки меньшинство; вопрос в том, чья это собственность? Если народа, то большинства, или если она принадлежит коррумпированному и раболепному меньшинству, связанному… с янки-империализмом».

Затем основатель социализма XXI века выставляет кубинскому государственному секретарю оценки по десятибалльной шкале, словно оценивая эссе одного из своих студентов: «Первое предложение канцлера, очевидно, верно и необходимо. Нам предстоит увидеть, позволит ли будущая конфигурация кубинской политической системы его реализовать. Что касается второго императива, который относится к диалектике между духовным и материальным, необходимо учитывать изречение Ленина о том, что стабильность господствующего класса, в данном случае лидерского класса, не может освободиться от своей способности решать «задачу производства». Посвятим этому вопросу следующий пункт».

Что означает «диалектика между духовным и материальным», остается только гадать. Мы понятия не имеем, как и Хайнц, который, как мы видели, любит повторять высокопарные фразы, не имеющие никакого смысла. Но продолжим:

«Главная идея, высказанная Фиделем в ноябре, а теперь и Фелипе, заключается в том, что лояльность к лидерам и их историческому проекту должна проистекать прежде всего из этики (ценностей, идей и убеждений), а не из потребительства. В таком определении диалектическое единство противоречий кубинской реальности не отражается должным образом. Правильным противоречием было бы: этика и потребление, а не этика и потребительство».

«На протяжении всех эпох, как уже объяснил Маркс, существует исторически обусловленный фонд потребления рабочего, который выражается в терминах валоризации капитала в переменном капитале. Этот фонд потребления определяет, по существу, в стратифицированной форме, качество материальной жизни людей. В настоящее время этот уровень доминирующего потребления на мировом уровне – это уровень среднего класса Первого мира, и хотя он по-прежнему недоступен для большинства, он оказывает непреодолимое притяжение: до такой степени, что многие рискуют жизнью, чтобы попасть в эти страны Первого мира».

Товарищ Дитерих упоминает Фиделя и Фелипе, чтобы показать читателю, что он знаком с лидерами Кубинской революции по имени. (Интересно, почему он не упоминает также Карла и Фредди, когда говорит о Марксе и Энгельсе). Поэтому он простит нас, если мы будем называть его нашим другом Хайнцем, что имеет примерно такое же правомерное значение. И поскольку эта ложная фамильярность — всего лишь способ подготовиться к фундаментальной критике идей Фиделя и Фелипе, мы уверены, что наш Хайнц не будет возражать, если мы также выскажем одну-две небольшие критики его аргументов.

Хайнц сразу же выражает крайнее недовольство идеями, высказанными двумя кубинскими лидерами: «диалектическое единство противоречий кубинской реальности не отражено должным образом», — жалуется он. Хуже того: «Правильным противоречием было бы: этика и потребление, а не этика и консьюмеризм». Что все это должно означать? Известно, что в годы после распада Советского Союза кубинские массы страдали от больших материальных лишений, которые были преднамеренно усилены преступной блокадой, навязанной империализмом. Кубе лишь постепенно удалось выбраться из худшего положения и установить некое равновесие. Но всем ясно, что такое положение дел очень хрупкое и не может долго продолжаться. В этом и заключался истинный смысл речей Кастро и Роке.

Что произойдет, когда Фидель наконец уйдет со сцены? Мы знаем, что на Кубе, как и ранее в России, есть люди, которые ждут своего часа, готовые протолкнуть капиталистическую программу и захватить приватизированные активы. И, как и в России, значительная часть этих элементов называет себя «коммунистами». Они занимают привилегированные позиции и воспользуются ими, когда придет время разграбить государственную собственность и превратиться в частных капиталистов. Единственная надежда, как отметил Роке, — это верить в кубинских рабочих и крестьян, а также в революционные слои молодежи, которые не заинтересованы в возвращении к капитализму.

Наиболее насущная потребность — укрепить пролетарский авангард и усилить тот сектор, который стремится бороться за защиту национализированной плановой экономики и остается верен идеям марксизма-ленинизма. Необходимо начать серьезное обсуждение перспектив кубинской и венесуэльской революций, а также марксистского движения в мировом масштабе. Такое обсуждение было бы неполным без участия троцкистов, которые являются наиболее стойкими защитниками кубинской и венесуэльской революций. В конечном счете, однако, единственной реальной гарантией кубинской революции является распространение социалистической революции по всей Латинской Америке, как утверждал Че Гевара до конца.

В очередной раз о «реальном социализме»

Хайнц Дитерих негодует по поводу утверждения, что никто не знает, как построить социализм: «Для преодоления этой теоретической стагнации бесполезно говорить, что никто не знает, как построить социализм нашего века». Кто же обладает этими знаниями? Конечно же, наш друг Хайнц! Быстро рассмотрев всю историю философии и социальных наук на Кубе и в Латинской Америке, товарищ Дитерих теперь энергично переходит к «странам исторического социализма»: «Академический дискурс о реально существующем социализме опирается на идеалистическую философию тождества, подобную той, что мы находим в философии истории Гегеля, которая отождествляет эволюцию человека с христианской телеологией, и в полуиллюстрированном романтизме Руссо, когда он наделяет общей волей (государством) индивидуальными волями (обществом)».

«В социалистической идеологии процесс был аналогичным: государственная собственность ошибочно отождествлялась с общественным, государственный излишек — с общественным, а политика партии — с волей большинства. Этот метод ликвидирует диалектику реальности, то есть противоречия, являющиеся источником ее движения, и делает ее канонической. «Канонической» в смысле структурирования реальности в соответствии со священными образцами субъекта».

«Это объясняет, почему в последние десятилетия в социологии, экономике, теории государства или теории Маркса и Энгельса в социалистических странах не развились важные научно-революционные парадигмы. Нет ничего важного ни для науки, ни для борьбы народов. В этих областях нет теоретических продуктов, сравнимых с теологией освобождения, с кепализмом, с теорией зависимости или с боливарианизмом-девелопментизмом регионального латиноамериканского блока власти».⁵

Мы можем согласиться с Хайнцем Дитерихом о плачевном состоянии философии и социальных наук в сталинской России. Один человек, писавший в Британском музее, был способен создать «Капитал». И все же Советский Союз, располагая колоссальными государственными ресурсами, за более чем полвека после смерти Ленина не создал ни одного важного труда по марксистской философии или экономике. Вопрос, который следует задать, — почему так произошло? Не хватало ли в СССР умных людей? Нет, способных философов было много, как и талантливых художников и блестящих ученых. Проблема в том, что СССР, несмотря на все огромные преимущества национализированной плановой экономики, не смог в полной мере использовать этот огромный человеческий талант. Причиной этого был бюрократический тоталитарный режим, который подавлял всякую инициативу и душил свободу творчества.

Для того чтобы человеческий потенциал раскрылся в полной мере, ему необходима свобода: свобода обсуждать и спорить, свобода проводить эксперименты, а также совершать ошибки. Мы знаем, что не каждый научный эксперимент оказывается успешным в том смысле, что он не дает желаемых результатов. Но даже «неудачный» эксперимент полезен тем, что показывает, по каким путям не следует идти. То, что верно для науки, еще более верно для искусства, литературы и музыки. Искусство не может процветать в бюрократическом и тоталитарном режиме, где от художника ожидают создания произведений в соответствии с указаниями государства. Художественные нормы так называемого социалистического реализма не были ни социалистическими, ни реалистическими, а лишь отражением предрассудков узколобой касты чиновников, которые подобны предрассудкам мелкобуржуазного филистера. Поистине чудо, что, несмотря на эту мелочную опеку, Советский Союз смог воспитать выдающихся писателей и композиторов (больше всего пострадали изобразительные искусства). Такие гении, как Шостакович, создавали великие шедевры вопреки сталинской бюрократии, а не благодаря ей.

Когда мы обращаемся к философии, те же наблюдения применимы и к ней. Философия требует свободы обсуждения и дебатов по важным вопросам без мелочных правил и ограничений. В здоровом рабочем государстве это поощрялось бы (при условии, конечно, что писатели не занимаются контрреволюционной пропагандой). Но в сталинском режиме это не так. Будучи узурпаторской кастой, говорящей от имени социализма, бюрократия не может допустить свободы ни в одной сфере общественной или художественной жизни. Она не позволяет никому ставить под сомнение ее ведущую роль. Поскольку политические партии и течения были запрещены, бюрократические ищейки всегда выискивали «отклонения» в других сферах: искусстве, литературе, философии — даже в музыке и генетике. Партийная линия (то есть воля Сталина и бюрократии) должна была беспрекословно соблюдаться во всем. Такой режим не поощряет оригинальное творческое мышление, а наоборот. Он поощряет бездумный конформизм, рабство, рутину, карьеризм и подхалимство.

Писатель постоянно оглядывается через плечо, чтобы убедиться, доволен ли «начальник» тем, что он пишет, и пишет только то, что нравится власть имущим, потому что именно они определяют, будет ли его работа опубликована, сколько он заработает и получит ли он хорошую квартиру в Москве или будет отправлен прозябать в какой-нибудь богом забытой провинции. Именно эти материальные условия привели к посредственности советской философии (хотя были и достойные исключения). Бюрократическая мысль по определению посредственна. Ни одно великое произведение никогда не было создано комитетом! Но именно этой материальной стороной товарищ Дитерих не занимается, подходя к этому вопросу, как и ко всем остальным, с чисто идеалистической и мистической точки зрения.

Идеалистический подход Дитериха

Оставим в стороне такие литературные шедевры, как «Канонический в смысле структурирования реальности в соответствии со священными моделями субъекта» и «цепализм […] теория зависимости или […] боливарианизм-девелопментизм регионального латиноамериканского блока сил». Пусть другие, более тонкие умы, чем наш, пытаются разобраться в этой нелепой терминологии. Жизнь коротка, и мы должны сосредоточиться на более серьезных вещах. Здесь мы сразу видим идеалистический характер изложения, который лишь частично замаскирован запутанным и бессвязным стилем письма, который мы стали считать главной отличительной чертой Хайнца как автора. Во-первых, мы должны обсуждать не «академический дискурс реально существующего социализма», а то, что на самом деле происходило в СССР, не то, что московская бюрократия говорила о себе, а то, чем она была на самом деле и что она делала. Более того, сталинская бюрократия существовала не «на основе идеалистической философии идентичности», а на основе тоталитарного государства, поддерживаемого полицией, тюрьмами, трудовыми лагерями и КГБ.

«В социалистической идеологии процесс был аналогичным, ошибочно отождествляя государственную собственность с общественным, государственный излишек с общественным, а политику партии с волей большинства». Так пишет товарищ Дитерих. Что это значит? О какой социалистической идеологии он говорит? Если он имеет в виду чудовищную сталинистскую карикатуру на марксизм-ленинизм, которой десятилетиями учили в советских школах и партийных институтах, то он должен так и сказать. Но нет, он говорит о социалистической идеологии в целом. Хайнц Дитерих рассуждает следующим образом: 1) причину вырождения и распада Советского Союза следует искать в идеологических причинах (то есть в идеях). 2) Если мы это примем, мы должны также признать, что в «социалистической идеологии» есть некий первородный недостаток — то есть некий первородный недостаток в марксизме. 3) «Социалистическая идеология» (марксизм) — это то же самое, что и сталинизм. 4) Распад СССР — это также крах «старых идей», то есть марксизма. 5) Следовательно, мы должны искать новые идеи. 6) Поэтому мы должны принять «социализм XXI века» Хайнца Дитериха.

Теперь мы рассмотрим, как это применимо к случаю Кубы. Какова позиция Дитериха по Кубе? В статье журнала Revista Mariátegui (15.08.06) ему задают вопрос:

«В условиях болезни команданте Фиделя Кастро судьба кубинской революции может оказаться такой же, как и судьба русской революции?»

«Я думаю, что такая возможность реальна, и сам Фидель указывал на это в ноябре 2005 года в Гаванском университете, поднимая вопрос о возможной обратимости революции из-за собственных ошибок. Мне кажется, опасность реальна. Я считаю, что если не будет существенных реформ в надстройке исторического социализма и рыночной экономики, если не будут проведены основательные реформы, то через несколько лет они вернутся к капитализму».⁶

Товарищ Дитерих продолжает в другой публикации: «Однако, как только зарождение революции прошло и народ сформировался под влиянием революционной системы воспитания, было бы нормально, если бы эта функция была передана институтам, и лишь в исключительных случаях — лидерам».

Что же это за таинственная «система образования революции»? Вероятно, он хочет отправить рабочих в школу, где они смогут узнать все о социализме XXI века, а также об исторических проектах, институтах будущего, обмене эквивалентами, региональных силовых блоках и других увлекательных темах. После того как они продемонстрируют свою компетентность во всех этих важных областях, он, предположительно, выдаст им cертификат компетентности в социалистических принципах XXI века, и они смогут начать думать об изменении общества. Дитерих в очередной раз переворачивает реальность с ног на голову. Рабочий класс, будь то в России в 1917 году или в Венесуэле в 2007 году, учится не по книгам и «системам образования», а из жизни, из опыта и, особенно, из великих событий. В революции события развиваются стремительно, условия жизни масс резко меняются, и именно эти резкие изменения трансформируют сознание масс. Если существует революционная партия, подобная большевистской партии в 1917 году, то массы, начиная с самых передовых слоев населения, усвоят информацию гораздо быстрее. Вот и все.

В обычных условиях человек может учиться медленно, методом проб и ошибок. Но во время революции изменения происходят настолько внезапно, что у всего класса нет времени на подобное обучение. За каждую ошибку приходится дорого платить. Задача авангарда, организованного в партию, — учиться на историческом опыте рабочего класса в мире и применять эти уроки к конкретным условиям классовой борьбы в своей стране. Авангард должен всеми силами стремиться завоевать расположение остальной части класса посредством терпеливой работы и объяснений. Эта задача облегчается тем, что во время революции массы учатся в десять раз быстрее, чем в «обычные» времена. В этом и заключается единственная «воспитательная система революции»: опыт самих масс.

Как утверждает Дитерих, после того как рабочие «просвещены», им можно смело позволить принимать решения, или, точнее, принятие решений можно смело оставить «учреждению», а руководители должны принимать решения «только в исключительных случаях». За демократической риторикой мы теперь видим чисто бюрократический менталитет Хайнца Дитериха. На Третьем Всероссийском съезде Советов в январе 1918 года Ленин сказал: «Очень часто к правительству приезжают делегации рабочих и крестьян и спрашивают, например, что делать с тем или иным участком земли. И часто я чувствовал себя неловко, когда видел, что у них нет четкого мнения. И я говорил им: вы — власть, делайте все, что хотите, берите все, что хотите, мы вас поддержим».⁷ На Седьмом съезде партии, несколько месяцев спустя, он подчеркнул, что «социализм не может быть реализован меньшинством — партией. Он может быть реализован только десятками миллионов, когда они научатся делать это сами».⁸

Эти высказывания Ленина отражали его глубоко укоренившуюся уверенность в способности трудящихся самим определять свое будущее. Это резко контрастирует с ложью буржуазных историков, пытавшихся очернить демократические идеи ленинизма преступлениями сталинизма. Эта «диктатура пролетариата» во всех смыслах была подлинной рабочей демократией, в отличие от более позднего тоталитарного режима Сталина. Политическая власть находилась в руках масс, представленных советами. Социализм означает, что управление и контроль над промышленностью, обществом и государством должны с самого начала находиться в руках рабочего класса. Не может быть и речи о том, чтобы кто-то стоял над рабочими и принимал решения от их имени даже «изредка». Такая идея была бы сочтена Ленином мерзостью, как очень ясно показывают приведенные выше цитаты.

Социализм и рынок

Дитерих советует кубинцам, что реформы необходимы для предотвращения восстановления капитализма. Большинство кубинцев с ним согласятся. Но реформы есть и другие. Некоторые реформы, несомненно, помогут избежать восстановления капитализма. Но есть и такие, которые окажут прямо противоположный эффект. Подобно пьяному, шатающемуся из одного бара в другой, наш Хайнц переходит от одной теоретической неразберихи к другой:

«Для организации советской экономики существовали потенциально три субъекта: государство, рынок и общество. Каждому из них соответствовала особая форма собственности: государственная или общественная, частная и социальная. Поскольку революция носила антикапиталистический характер, рынок, то есть деловой класс, был исключен как вариант организации. Из-за слабого развития производительных сил, разрушений войны и низкого культурного уровня населения (неграмотности) было практически невозможно, чтобы население (общество) удовлетворительно организовало экономику в этой гигантской стране. Таким образом, оставалось государство как главный оператор экономики и, следовательно, государственная или общественная собственность как доминирующая».⁹

Для начала отметим, что этот абзац представляет собой завуалированное оправдание сталинизма. По мнению Хайнца, Россия была слишком отсталой, а рабочие слишком неграмотными и невежественными, чтобы пролетариат мог управлять обществом. О каком периоде здесь говорит товарищ Дитерих? Пока на этот вопрос не будет дан ответ, невозможно понять, что он пишет. Как обычно, он выражается крайне сумбурно. Что подразумевается под фразой «Для организации советской экономики потенциально существовало три субъекта»? Это бессмыслица. После Октябрьской революции национализированная плановая экономика управлялась государством при демократическом участии рабочего класса через советы. Однако революция столкнулась с огромными трудностями. Как только рабочие и крестьяне пришли к власти, они столкнулись с вооруженным империалистическим вмешательством с целью свержения советской власти. Ленин и большевики прекрасно понимали, что если революция не распространится на Запад, они будут обречены.

Дитерих упоминает ленинский НЭП в России. Но что представлял собой НЭП и как он возник? Первые годы советской власти характеризовались острыми экономическими трудностями, отчасти вызванными войной и гражданской войной, отчасти нехваткой материалов и квалифицированной рабочей силы, а отчасти противодействием мелких крестьян-собственников социалистическим мерам большевиков. Во время гражданской войны девять миллионов человек погибли от голода, болезней и морозов. Экономика была разрушена и находилась на грани краха. Чтобы остановить этот катастрофический упадок, были введены радикальные меры: стимулировать промышленность, накормить голодных рабочих и положить конец миграции из города в деревню.

Дитерих выступает за смешанную экономику. Даже в рабочем государстве с национализированной экономикой было бы правильно оставить часть экономики в частных руках: небольшие магазины и семейные предприятия, небольшие частные фермы и т. д. Эти предприятия не играют независимой роли в экономике. Они полностью зависят от крупных банков и монополий, супермаркетов, крупных транспортных компаний и т. д. В рабочем государстве они были бы полностью зависимы от государственного сектора, который относился бы к ним гораздо лучше, чем сейчас монополии, безжалостно эксплуатирующие их и вытесняющие с рынка. Мы не планируем подражать сталинистам в Болгарии, которые в 1945 году национализировали даже чистильщиков обуви.

Однако, когда Дитерих говорит о «смешанной экономике», он имеет в виду нечто совершенно иное. Он выступает против экспроприации банков и крупных промышленных предприятий в Венесуэле (за исключением PDVSA, которая уже национализирована). Иными словами, он выступает за сохранение экономической власти олигархии, ограничивая «социалистический» элемент в экономике малым бизнесом, управляемым в форме кооперативов. Иными словами, под «смешанной экономикой» он не подразумевает социалистическую экономику, где основная часть экономики находится в руках государства (государство — в руках рабочих), а частный сектор, состоящий в основном из малых предприятий, невелик. Он подразумевает капиталистическую экономику, в которой большинство ключевых секторов экономики находятся в руках землевладельцев, банкиров и капиталистов, а меньшинство, состоящее в основном из малых предприятий, управляется в форме кооперативов. То есть он выступает за систему, которая является полной противоположностью ленинской НЭП.

Товарищ Дитерих говорит, что «крупной буржуазии на Кубе не должно быть, да и не нужно ее допускать, потому что государство заменяет ее экономические функции. Инновационно-производственно-коммерциализационный комплекс биотехнологий, например, заполняет функции транснациональных предприятий (конкурентоспособность, инновации, капитал) вместе с экономическим содержанием, более гуманным, чем капиталистическое». Но затем он тут же добавляет:

«Остается, следовательно, проблема мелкой буржуазии, то есть мелкого торгового производства. Мы вспоминаем советы Ленина об этом классе, но помним также, что в определенный исторический момент ему пришлось реализовать НЭП, будучи уверенным, что революционеры смогут контролировать буржуазные тенденции благодаря огромной монополистической власти Советского государства; б) что ни в одной стране мира государство не смогло обеспечить услуги адекватного качества, например, в сфере общественного питания; в) что ни одно государство не смогло обеспечить городам такое разнообразие малых предприятий, магазинов, субкультур и т. д., которое дает им жизнь, что особенно важно в экономике туризма; г) что политико-экономический контроль над этим классом, вероятно, мог быть достигнут с помощью налоговой и судебной системы; д) что в глобальной экономике FTAA гарантии экономического воспроизводства мелкого предпринимателя могут быть обеспечены государством только посредством протекционизма и субсидий, что является основной причиной, по которой FEDEINDUSTRIA в Венесуэле поддерживает боливарианский процесс и почему мелкий крестьянин и латиноамериканское предприятие поддерживает инициативу Уго Чавеса ALBA».

«В заключение: положение мелкой буржуазии в СССР при Ленине принципиально отличалось от положения мелкой буржуазии в Латинской Америке сегодня и должно быть проанализировано конкретно, чтобы понять, в какой степени это допустимо или нет».¹⁰

В условиях национализированной плановой экономики, где государство находится в руках рабочего класса, как это было в России во времена Ленина и Троцкого во главе большевистской партии, допустимо существование определенного количества малых предприятий. Но Ленин всегда предупреждал об опасностях, связанных с этим. За малым бизнесом стоит мощь мирового капитализма и колоссальное давление капиталистического мирового рынка. При определенных условиях частный сектор может стать передаточным звеном для проникновения этих мощных сил, и они могут угрожать самому существованию национализированной плановой экономики. Ленин честно описывал НЭП как отступление. Он предупреждал о его последствиях и настаивал на том, что советские рабочие должны иметь независимые профсоюзы для защиты от НЭП-деятелей и бюрократов.

«Пролетарское государство, не изменяя своей сущности, может допускать свободу торговли и развитие капитализма лишь до известной меры и только при условии государственного регулирования (надзора, контроля, определения форм, порядка и т. д.) частной торговли и частнохозяйственного капитализма. Успех такого регулирования зависит не только от госвласти, но еще больше от степени зрелости пролетариата и трудящихся масс вообще, затем от уровня культуры и т. д. Но даже при полном успехе такого регулирования, противоположность классовых интересов труда и капитала остается безусловно. Поэтому одной из самых главных задач профсоюзов является отныне всесторонняя и всемерная защита классовых интересов пролетариата в борьбе его с капиталом. Эта задача должна быть поставлена открыто на одно из первых мест, аппарат профсоюзов должен быть соответственно перестроен, видоизменен или дополнен, должны быть образованы или, вернее, образовываемы стачечные фонды и так далее.».¹¹

В основе НЭП лежало введение натурального налога, позволявшего крестьянам продавать излишки продовольствия на открытом рынке. Эта уступка рыночным силам вскоре привела к усилению буржуазных элементов в городах и особенно в сельской местности. Она повлекла за собой денационализацию мелкой промышленности и сферы услуг; создание трестов для снабжения, финансирования и сбыта продукции крупной промышленности; предоставление концессий иностранным инвесторам. Это было допустимо только до тех пор, пока государство сохраняло жесткий контроль над ключевыми секторами экономики (крупная промышленность, банковское дело и внешняя торговля).

НЭП позволил возродить советскую экономику, и к 1926-27 годам большинство экономических показателей приблизились к довоенным уровням или остались на них. Однако восстановление за счет рыночных сил сопровождалось возрождением капиталистических элементов как в сельской местности (кулаки), так и в городах (нэпманы). Наблюдался рост безработицы среди рабочих и утрата революционного динамизма. Ленин неоднократно предупреждал в своих последних трудах и речах об опасности капиталистической реставрации. За нэпманами и кулаками стояла мощь мирового империализма. НЭП мог стать механизмом, через который мировой империализм мог проникнуть в Советский Союз. Он мог даже проявиться через саму Коммунистическую партию.

В конце жизни Ленин был встревожен капиталистическими тенденциями, которые были развязаны НЭП. Он всегда рассматривал НЭП в любом случае как временную меру, принятую в момент крайней опасности. Он намеревался использовать передышку, предоставленную экономическим подъемом, для укрепления социалистических элементов и постепенного пересмотра рыночной политики периода НЭП, но заболел и умер, прежде чем смог это сделать.

Откровенно безответственно играть с историческими аналогиями, не объясняя конкретный контекст, в котором они разворачивались, и их пределы. Предложение товарища Дитериха пойти на уступки мелким буржуазным элементам несет в себе крайнюю опасность капиталистической реставрации на Кубе в данных условиях. Тот факт, что Куба находится всего в нескольких милях от самой могущественной и богатейшей империалистической державы, означает, что за мелкими местными буржуазными элементами скрываются мощные силы: крупные монополии, доминирующие на мировом рынке, и американский империализм, который всеми доступными ему средствами стремится восстановить капитализм на Кубе. Совершенно неверно и беспринципно ссылаться на «НЭП Ленина» как на политику, которой должна следовать Куба, не упоминая ни единого предупреждения Ленина относительно НЭП, и особенно его последние речи. На Одиннадцатом съезде Российской коммунистической партии — последнем, на котором присутствовал Ленин, — он неоднократно подчеркивал опасность для государства и партии, исходящую от давления отсталости и бюрократии. Комментируя направление развития государства, Ленин предупреждал:

«А вот мы год пережили, государство в наших руках, — а в новой экономической политике оно в этот год действовало по-нашему? Нет. Этого мы не хотим признать: оно действовало не по-нашему. А как оно действовало? Вырывается машина из рук: как будто бы сидит человек, который ею правит, а машина едет не туда, куда ее направляют, а туда, куда направляет кто-то, не то нелегальное, не то беззаконное, не то бог знает откуда взятое, не то спекулянты, не то частнохозяйственные капиталисты, или те и другие, — но машина едет не совсем так, а очень часто совсем не так, как воображает тот, кто сидит у руля этой машины. Вот основное, что надо помнить по вопросу о государственном капитализме. Надо в этой основной области учиться сначала, и только тогда, если это станет нашим абсолютным достоянием и сознанием, мы можем ручаться, что мы этому научимся».¹²

На том же съезде Ленин очень ясно и недвусмысленно объяснил возможность вырождения революции в результате давления чужеродных классов. Уже самые дальновидные слои эмигрантской буржуазии, группа Устрялова «Смена Вех», открыто возлагали надежды на бюрократическо-буржуазные тенденции, проявляющиеся в советском обществе, как на шаг в направлении капиталистической реставрации. Эта же группа впоследствии приветствовала и поддерживала сталинистов в их борьбе против «троцкизма». На 11-м съезде Ленин процитировал слова Устрялова:

«Я за поддержку Советской власти в России, — говорит Устрялов, хотя был кадет, буржуа, поддерживал интервенцию, — я за поддержку Советской власти, потому что она стала на дорогу, по которой катится к обычной буржуазной власти». Группа «Смена Вех», которой Ленин отдавал должное за классовую проницательность, правильно понимала борьбу Сталина против Троцкого не с точки зрения личностей, а как классовый вопрос, как шаг в сторону от революционных традиций Октябрьской революции. Ссылаясь на взгляды «Смены Вех», Ленин сказал:

«Этакие откровенные враги полезны, надо сказать прямо. Такие вещи, о которых говорит Устрялов, возможны, надо сказать прямо. История знает превращения всяких сортов; полагаться на убежденность, преданность и прочие превосходные душевные качества — это вещь в политике совсем не серьезная. Превосходные душевные качества бывают у небольшого числа людей, решают же исторический исход гигантские массы, которые, если небольшое число людей не подходит к ним, иногда с этим небольшим числом людей обращаются не слишком вежливо». ¹³

После смерти Ленина Троцкий и левая оппозиция неоднократно требовали положить конец правому повороту и вернуться к ленинской политике. Но ведущая фракция Сталина-Бухарина игнорировала все предупреждения. Это поставило революцию в крайнюю опасность. К 1928 году опасность капиталистической реставрации стала очевидной даже для Сталина. Он был вынужден отказаться от НЭП и запустить программу коллективизации и пятилетних планов, которые отстаивала левая оппозиция. Но Сталин проводил эту политику в ультралевом, бюрократическом и хулиганском ключе, что привело к серьезным дезорганизациям и сельскохозяйственной катастрофе, вызвавшей голод и гибель миллионов людей.

«Вырывается машина из рук» — государство перестало быть под контролем коммунистов, рабочих, и все больше возвышалось над обществом. Предостережения Ленина очень актуальны для современной Кубы. Люди, не желающие возвращаться к капитализму, вполне могут стать агентами сил, над которыми они не имеют контроля. Если бы кубинские коммунисты были настолько глупы, чтобы следовать советам Хайнца Дитериха — Устрялова XXI века, — они бы очень быстро оказались на скользкой дорожке к капитализму, с которой трудно было бы свернуть. Да, история знает всякие странные трансформации!

О «героических» и «негероических» периодах

Бюрократическая деградация русской революции была не результатом каких-либо недостатков марксистской теории, или того факта, что человеческий геном еще не был открыт, или даже отсутствия компьютерных навыков, а неизбежным следствием изоляции революции в условиях ужасающей экономической и культурной отсталости. С марксистской точки зрения в этом нет ничего удивительного. Но этого недостаточно для нашего Хайнца, который всегда жаждет чего-то нового. Как Хайнц Дитерих объясняет сталинскую деградацию СССР? Давайте посмотрим:

«Однако эта неизбежная практическая необходимость породила две трудности. Во-первых, неразрешимую идеологическую проблему. После героической фазы революции народ перестал хотеть работать главным образом во славу государства. Как только революция становится обыденной, стахановизм, эти «Красные субботы» и мученики становятся меньшинством, а большинство ожидает от социалистического государства предоставления определенных услуг, как и от любого другого типа государства».

«Они будут готовы работать на свои мистификации, такие как Король, Отечество, Бог или „общество“; но не на аппарат контроля и господства, каким является государство. Столкнувшись с этой проблемой, светская и социалистическая революция, подобная советской, имела мало вариантов, фактически только один: отождествить государство с обществом, таким образом, труд на земле (колхозы, совхозы) или на государственных фабриках стал трудом для общества, то есть для себя. Таким образом, общая воля Руссо и якобинцев, общая воля и воля индивида, могли бы стать идентичными».¹⁴

Даже язык, используемый товарищем Дитерихом, содержит реакционную идею: рабочий класс, кажется, готов «работать ради своих мистификаций, таких как король, родина, Бог или общество, но не ради аппарата контроля и господства, каким является государство». Эта насмешливая фраза содержит реакционную клевету в адрес рабочего класса. Она показывает истинное отношение основателя «социализма XXI века» к рабочему классу: презрительное отношение интеллектуального сноба и консервативного реформистского бюрократа. В ней утверждается, что рабочие невежественны и склонны к мистификациям. Они готовы слепо следовать, как овцы, за «королем, родиной, Богом или обществом», но не готовы приносить жертвы ради рабочего государства.

Если бы это было так, как же русские рабочие захватили власть в ноябре 1917 года? Этот акт повлек за собой очень серьезные жертвы. Многие люди пожертвовали своими жизнями ради дела социалистической революции. Была ли это тоже «мистификация»? Неужели эти отсталые русские рабочие, невежественные и склонные к монархической и религиозной мистификации, вдруг решили вступить в «академию революции» доктора Дитериха и получить почетную степень по социализму XXI века? Поскольку наш Хайнц еще не родился, такой возможности, к сожалению, им не было, в отличие от нас, которые, к счастью, теперь доступны. Поэтому мы вынуждены искать альтернативные объяснения того, как было достигнуто это чудесное преображение.

Естественно, у нашего Хайнца есть простое объяснение. Это была «героическая фаза революции», понимаете. А в «героической фазе», естественно, люди ведут себя героически. С другой стороны, в негероической фазе люди всегда будут вести себя негероически. Quod erat demonstrandum! (что на старом добром латинском языке означает: «Я доказал то, что хотел доказать!»). Логика почти безупречна, но, к сожалению, она ничего не объясняет. В чем заключалась «героическая фаза» революции? Как негероическое стадо вдруг решило стать героическим, и почему впоследствии оно снова решило стать негероическим? На все это наш Хайнц молчит, как могила. Как обычно, он просто предполагает то, что нужно было доказать изначально. Но мы уже привыкли к этому явно негероическому методу аргументации.

Летом 1914 года рабочие не только России, но и Германии, Франции и Великобритании были мобилизованы военной машиной в своих странах для участия в империалистической войне. В основном они шли добровольно, веря пропаганде правящего класса, который внушал, что они сражаются за защиту своей страны, своих семей и т. д. от ужасного внешнего врага (германского милитаризма, русских варваров и т. д.). Конечно, все это было ложью, и в конце концов они это поняли. Но единственный способ убедиться в этом для себя — это опыт, поскольку именно так рабочие всех стран учатся, а не посещая наши лекции Хайнца по социализму XXI века.

Неужели в 1914 году некому было им это объяснить? Неужели не было силы, способной противостоять пропаганде империалистов? Да, такая сила существовала: Социалистический Интернационал, представлявший миллионы организованных рабочих в Великобритании, Германии, Австрии, России и всех других воюющих странах. Формально партии Второго Интернационала отстаивали социализм и марксизм. На ряде международных конгрессов до 1914 года они принимали резолюции, в которых обязывались противостоять империалистической войне и, в случае начала войны, мобилизовать массы для свержения капитализма. Но летом 1914 года лидер каждой из этих партий (за исключением русских и сербов) поддержал войну.

Именно это предательство лидеров интернациональной социал-демократии уничтожило всякую возможность сопротивления рабочего класса империалистической войне. Ленин, Троцкий, Роза Люксембург и Карл Либкнехт осудили это как чудовищное предательство Интернационала. Роза Люксембург назвала Второй Интернационал «вонючим трупом». Причиной этой ситуации стало не «ложное сознание» рабочих, а преступное предательство лидеров-реформаторов, которых Ленин назвал «социальными предателями». Тем не менее, по этому вопросу Хайнц Дитерих сохраняет дипломатическое молчание. Он предпочитает обвинять рабочий класс. И это абсолютно типично для всего его подхода.

Поскольку, по мнению Дитериха, в войне виноват рабочий класс (из-за его твердой приверженности монархии, религии и т. д.), как объяснить тот факт, что те же самые рабочие (других не было) впоследствии свергли царя и устроили революции в Германии, Венгрии и других странах? У Дитериха нет объяснения этому, кроме бессмыслицы о «героических фазах». Но это вовсе не объяснение. Как товарищ Дитерих объяснит, что в один момент рабочие находятся в «реакционной фазе» (1914), а затем таинственным образом переходят в «героическую фазу» (1917)? В чем причина этого?

Истинная причина заключалась в том, что рабочий класс, пройдя через жестокую школу империалистической войны, начал делать революционные выводы из своего опыта. Никто их этому не учил. Большевистская партия была слаба и разрознена. Ее лидеры находились в ссылке или в Сибири. В январе 1917 года Ленин, находившийся в ссылке в Швейцарии и почти полностью отрезанный от рабочих в России, выступил на собрании швейцарских молодых социалистов. В своей речи Ленин сказал: «Мы, старшее поколение, можем не дожить до решающих сражений грядущей революции». Месяц спустя царь был свергнут. Менее чем через год большевики пришли к власти.

Под поверхностью медленно менялось настроение масс. Троцкий описывал этот процесс как молекулярный процесс революции. Это процесс, протекающий настолько постепенно, что часто незаметен даже для революционеров, которые порой делают неверные выводы из видимости апатии и отсутствия поверхностных проявлений накопившейся фрустрации, гнева и горечи. Он очень похож на постепенное нарастание давления под поверхностью земли перед землетрясением. Этот процесс также невидим для поверхностного наблюдателя, который не смотрит дальше поверхности, не принимая во внимание бурлящие процессы, разворачивающиеся в недрах земли. Когда происходит извержение, оно вызывает всеобщее изумление.

Различные «ученые» люди предлагают объяснения, которые обычно не выходят за рамки непосредственной причины, которая, по сути, ничего не объясняет. Так, говорят, что Февральская революция была вызвана нехваткой хлеба. Но в годы после Октябрьской революции нехватка хлеба была гораздо хуже, чем прежде, вследствие гражданской войны, спровоцированной контрреволюцией, и вторжения 21 иностранной интервенционной армии. Почему это не привело к новой революции? Этот вопрос никогда не задается и на него нельзя ответить, если мы будем упорствовать в путанице между непосредственным событием, вызвавшим движение, и его более глубокими причинами, то есть путать случайность с необходимостью, подобно старым школьным учебникам, утверждавшим, что Первая мировая война была вызвана убийством эрцгерцога Фердинанда в Сараево, а не накоплением противоречий между основными империалистическими державами до 1914 года.

«Они [рабочие] будут готовы работать ради своих мистификаций, таких как король, родина, Бог или общество; но не ради аппарата контроля и господства, каким является государство». Так товарищ Дитерих описывает отношение русского рабочего класса. Но подождите! С марксистской точки зрения государство всегда является инструментом господства одного класса над другим. Но существует принципиальная разница между старым капиталистическим государством, которое представляет собой контроль и господство меньшинства над большинством, и рабочим государством (диктатурой пролетариата), которое представляет собой господство большинства над небольшим меньшинством эксплуататоров. Государство, которое представляли себе Маркс и Ленин, было полугосударством, в котором рабочий класс осуществлял контроль над промышленностью, обществом и государством. Это было государство, предназначенное для «отмирания». Именно такое государство было создано большевиками в 1917 году и с энтузиазмом поддержано подавляющим большинством общества — рабочими и бедными крестьянами. Это государство не имело ничего общего с чудовищным бюрократическим тоталитарным государством, которое Сталин воздвиг над трупом партии Ленина.

Что имеет в виду Дитерих, говоря о «героической фазе» русской революции? В 1917 году рабочие осуществляли контроль над советским государством через свои демократические органы власти. Это была подлинная демократия участия ! Это было самое демократическое государство в истории. Но когда русская революция оказалась изолированной в условиях ужасающей отсталости, ситуация изменилась. Революция, как объяснял Троцкий, — это ужасный пожиратель человеческой физической и нервной энергии. К тому времени, когда Ленин был вынужден объявить об отступлении, введя НЭП, рабочий класс был сильно ослаблен.

После многих лет войны, революции и гражданской войны массы были истощены. Многие из наиболее передовых элементов погибли в кровопролитной гражданской войне, продолжавшейся до 1921 года. С введением НЭП контроль рабочих над государством начал ослабевать. Советская бюрократия начала демонстрировать свою силу и осознавать свою власть. Чиновники стали оттеснять рабочих на второй план и брать контроль над государством в свои руки. Это был постепенный процесс, продолжавшийся более десяти лет. Все это коренилось в материальных условиях. «Героизм» здесь ни при чем.

Буржуазный реформизм

В выше упоминавшейся статье «Кубинская дилемма: капитализм или новый социализм» Хайнц Дитерих пишет: «К середине семидесятых годов описанная выше социалистическая идеология исчерпала свою способность удерживать вместе исторический проект 1917 года и обеспечивать стратегические ориентиры на будущее. Разоблачения сталинизма, советские военные репрессии в ГДР (1953, 1956) и Чехословакии (1968), а также раскол с китайским социализмом лишили ее исторической мировой легитимности, которой она пользовалась в 20-е годы. Этот кризис унаследованной идеологической парадигмы, обостренный кризисом модели экстенсивного накопления послевоенного периода, вынудил социалистических лидеров выбирать между тремя вариантами, если они хотели остаться у власти: а) контролируемое возвращение к рынку; б) продвижение к социализму XXI века или в) попытка объединить элементы обеих систем в «рыночном социализме».

Следуя своему обычному идеалистическому, антимарксистскому методу, Дитерих приписывает упадок и крах сталинизма идеологии, которую, к тому же, он упорно называет «социалистической». Как обычно, он ничего не объясняет. Он лишь утверждает, что «социалистическая идеология» (сталинизм) «исчерпала себя» к середине 1970-х годов. Почему? Почему она исчерпала себя? И почему это произошло примерно в середине семидесятых, а не на десять или двадцать лет раньше? Он не говорит об этом, потому что не знает. Он перечисляет ряд преступлений сталинизма, таких как советские военные репрессии в ГДР (1953), Венгрии (1956) и Чехословакии (1968), а также раскол с китайским «социализмом», и сообщает нам, что эти события лишили его «исторической мировой легитимности», которой он пользовался в 1920-х годах. Это напоминает нам строки, написанные Джорджем Гордоном Байроном в насмешку над другим английским поэтом, Эрнестом Хартли Кольриджем:

«Если бы он объяснял метафизику всей стране, я бы хотел, чтобы он объяснил именно это».

Во-первых, отметим, что то, что, по мнению товарища Дитериха, лишило сталинизм его «исторической мировой легитимности», носило отнюдь не идеологический, а весьма практический характер. Рабочих Восточного Берлина, Будапешта и Праги подавляли не идеологическими аргументами или дискурсом, а танками и пулями. А русские и китайские товарищи вели свои братские дебаты на границе не диалектикой, а ракетами и пулеметами. Преступления сталинизма начались не с того, о чем говорит Хайнц Дитерих. Они известны уже десятилетия. Но они не привели к падению СССР. Почему? Еще раз, чтобы понять это, мы должны вернуться к методу марксизма, материалистическому методу, который объясняет историческое развитие не мифологией и морализаторскими аргументами, а в конечном счете, развитием производительных сил.

Совершенно бесполезно подходить к истории с абстрактно-моралистической точки зрения. Капитализм, по словам Маркса, появился на исторической сцене, истекая кровью из каждой поры. И все же в XIX и XX веках он успешно утвердился в качестве доминирующей социально-экономической системы в мировом масштабе. Причина очень проста: несмотря на свою чудовищную эксплуататорскую и бесчеловечную природу, капитализм привел к беспрецедентному развитию производительных сил: промышленности, сельского хозяйства, науки и техники. Это, в свою очередь, создало материальную основу для новой социалистической цивилизации в будущем.

Правда, сталинская бюрократия действовала как колоссальный тормоз развитию культуры, поощряла посредственность и раболепный конформизм. Но это лишь вторичные последствия фундаментального противоречия, которое подорвало национализированную плановую экономику и привело к распаду СССР. Да, правда, что сталинский режим, который товарищ Дитерих когда-то хвалил, сыграл в этом плане негативную роль. Но с чем же он сравнивает отставание в развитии социальных наук в сталинской России? Из всего, что он мог выбрать, он решает упомянуть цепализм и теорию зависимости! Что это за замечательные идеи, которые так привлекают товарища Дитериха? Это не что иное, как вульгарное кейнсианство, то есть буржуазный реформизм, примененный к так называемым странам третьего мира.

CEPAL (Центральная экономическая коалиция Латинской Америки) была создана в 1948 году как орган Организации Объединенных Наций, занимающийся вопросами экономического развития в Латинской Америке. В 1950-х годах под руководством Рауля Пресбича она выдвинула идею о том, что препятствием для экономического роста на континенте является его зависимость от развитых капиталистических стран. Каково было их решение? Это было государственное вмешательство в экономику, протекционизм, импортозамещение и т. д. Этот недолговечный кейнсианизм быстро привел к гиперинфляции и экономической стагнации, как только цены на нефть рухнули. Некоторые сторонники цепализма в 1980-х и 1990-х годах были вынуждены внедрять планы структурной перестройки и шоковую терапию (то есть масштабные сокращения социальных расходов и всеобщие атаки на заработную плату и условия труда рабочих), что показало невозможность проведения реформаторской политики в Латинской Америке.

Фернандо Энрике Кардозу, тесно связанный с CEPAL и являвшийся одним из главных теоретиков «теории зависимости» в 1960-х годах, а затем ставший министром финансов и в конечном итоге премьер-министром Бразилии, проводил программу сокращений и «корректировок», направленную против рабочего класса. Именно это наш Хайнц предпочитает восхвалять! Точно так же, как он восхваляет буржуазную демократию как альтернативу «реальному социализму», он восхваляет буржуазный реформизм как альтернативу социалистической революции.

Пропаганда Дитерихом цепализма еще более скандальна в случае Венесуэлы. Именно эти идеи были реализованы первым правительством Карлоса Андреса Переса в 1974-79 годах, когда, опираясь на высокие цены на нефть, он попытался индустриализировать страну. Эта политика имела те же катастрофические результаты, что и в других странах. Она привела к инфляционному кризису и резкому развороту в 1989 году, когда «реформист» Карлос Андрес Перес использовал армию для подавления Каракасо — народного восстания против его пакета мер по сокращению расходов. Повторение старых дискредитированных формул латиноамериканской социал-демократии и реформизма не только посредственно, но и совершенно антисоциалистично и антиреволюционно.

«Китайский путь»?

«Примечательно, что ни одна (!) из социалистических партий не выбрала путь к социализму XXI века. Объяснение этого невероятного явления кроется в трех причинах: 1) отсутствие научной теории перехода к новому социализму, или, что то же самое, неспособность коммунистических партий понимать социализм как развивающееся явление, с которым они едва ли разделяли архаичный этап и которое они канонизировали как единственное; нет более ясного параметра, чем этот, указывающего на утрату диалектики этими партиями и лидерами; 2) партия, которая управляла революцией, а не руководила ею, из-за своего прагматизма и оппортунизма; и 3) партийно-государственная система, лишенная кибернетических возможностей».

«Перед таким сценарием лидеры колебались. Они колебались между продвижением к капиталистическому рынку и возвращением к социалистической ортодоксии, пока объективные условия, империализм или население не положили конец их правительствам силой. Только китайское руководство после Мао сохранило стабильность, потому что оно сознательно выбрало (под руководством Дэн Сяопина) путь автократической капиталистической модернизации, по которому азиатские тигры шли ранее с огромным успехом».¹⁵

Последнее предложение заставляет нас задуматься. Что это значит? Если путь автократической капиталистической модернизации оказался таким огромным успехом, почему бы не предложить его Кубе и Венесуэле? Наш друг Хайнц хранит дипломатическое молчание, но, очевидно, он не считает «китайский социализм» чем-то таким уж плохим. Более того, мы знаем, что есть люди как на Кубе, так и в Венесуэле, которые считают, что это действительно правильный путь. По крайней мере, Хайнц не пытается нас обмануть в этом вопросе. Он не говорит о китайском социализме, а прямо заявляет, что Китай встал на путь автократической капиталистической модернизации. Это верно, и верно также то, что Китай добился впечатляющих результатов. Хотя более тщательный анализ покажет, что эти результаты были достигнуты путем сочетания огромных достижений национализированной плановой экономики за последние полвека с участием на мировом рынке.

Давайте внесем ясность. Те, кто выступает за «китайский путь» для Кубы и Венесуэлы, выступают за капитализм. Принятие китайской модели в Венесуэле означает прекращение революции, сохранение частной собственности на средства производства и уничтожение элементов рабочего контроля и демократии, а также передачу всей власти в руки привилегированной бюрократии, органически связанной с крупным бизнесом. Это программа откровенной контрреволюции. Это нонсенс, что кто-либо, связанный с Боливарианским движением, защищает ее.

Для Кубы ситуация еще хуже. Речь идет о программе приватизации национализированной экономики, превращении государственной промышленности в частные монополии. Иными словами, это означает уничтожение всех фундаментальных достижений Кубинской революции — и все это будет сделано под знаменем Коммунистической партии, как в Китае. Бюрократы будут править, но как частные капиталисты и миллиардеры, которые смогут передавать свое богатство детям как частную собственность. Понятно, насколько привлекательной была бы такая программа для наиболее коррумпированного и реакционного слоя государственных чиновников и администраторов. Но она не была бы столь привлекательной для миллионов кубинских рабочих. Рабочий класс не заинтересован в приватизации промышленности и создании нового класса бюрократических капиталистов и миллиардеров, которые будут эксплуатировать и грабить его, как это происходит сейчас в Китае. Условия жизни китайских рабочих и крестьян быстро опустились до уровня, описанного Карлом Марксом в «Капитале» или Чарльзом Диккенсом в его описаниях условий жизни рабочего класса в викторианской Англии.

Рабочие, революционная молодежь и наиболее передовые слои кубинской интеллигенции никогда не смирятся с уничтожением своих революционных завоеваний без борьбы. Превратить Коммунистическую партию в инструмент капиталистической контрреволюции тоже будет непросто. Прежде чем это произойдет, развернется ожесточенная борьба между предателями и про-буржуазными элементами и подлинными коммунистами, стремящимися любой ценой защитить достижения Кубинской революции. В этой борьбе троцкисты будут безоговорочно на стороне последних. На чьей стороне окажется Хайнц Дитерих?

Стратегический кризис: тактические меры?

«Уроки для острова ясны. Старая социалистическая парадигма больше не поддерживает Кубинскую революцию, потому что она основана не на действенной исторической истине, а на идеологии прошлого. До такой ситуации некоторые экономические улучшения в быту, скороварки и экономия на лампочках не смогут стабилизировать процесс. Кризис носит стратегический характер: это конец исторического проекта. И до этого масштаба проблемы тактических мер будет недостаточно, чтобы заполнить двойной вакуум, образовавшийся в результате исчерпания основополагающего исторического проекта и исчезновения героического поколения».

«Если революция не понимает или отрицает, что кризис носит парадигматический характер, если, как следствие, она не попытается сделать шаг к социализму XXI века и не предпримет незамедлительных экономико-политических мер, которые дадут населению понять, что их ждет более демократическое общество и более высокий уровень жизни, спасти ее будет трудно. Тогда она пойдет по пути Советского Союза, и это будет трагедией для человечества».¹⁶

По крайней мере, в одном мы можем согласиться с товарищем Дитерихом: победа буржуазной контрреволюции на Кубе была бы не просто трагедией для человечества. Это был бы тяжелый удар по социалистической революции в Венесуэле, в Латинской Америке и в мировом масштабе. Долг каждого сознательного рабочего — бороться против нее всеми силами и всеми имеющимися в его распоряжении средствами. Но как товарищ Дитерих «борется» с буржуазной контрреволюцией? Большую часть своего огня он направляет не против буржуазии, а против «старой социалистической парадигмы […], потому что она основана не на действенной исторической истине, а на идеологии прошлого». Что это за старая «парадигма»? Это «старая» идея о том, что социализм должен основываться на национализированной плановой экономике. А что это за «идеология прошлого», которая «не основана на действенной исторической истине»? Конечно же, марксизм!

Хайнц раздражен лидерами Кубинской коммунистической партии (и всеми остальными), потому что они до сих пор не прозрели и не приняли его теорию социализма XXI века. «Примечательно, что ни одна из социалистических партий не выбрала путь к социализму XXI века», — ворчит он. А почему? Из-за «отсутствия научной теории перехода к новому социализму или, что то же самое, неспособности коммунистических партий понять социализм как явление, находящееся в стадии развития».

Это очень печальное свидетельство состояния человечества, когда Пророк социализма XXI века появляется с каменными скрижалями в руках (точнее, в интернете), а люди не обращают на это ни малейшего внимания. Бедный Хайнц не может скрыть своего разочарования таким положением дел, которое он считает невероятным. Разве он не написал бесчисленное количество книг и статей на эту тему? Разве кубинские коммунисты не умеют читать? Конечно, умеют! Куба известна высоким уровнем образования своего населения. Тогда, должно быть, дело в том, что они не способны его понять — то есть, потому что все они глупы. Да, это кажется невероятным, но какое еще объяснение возможно с точки зрения Хайнца? Товарищ Дитерих может утешиться мыслью, что он не первый Пророк, переживший подобные испытания. Сам Моисей испытывал огромные трудности, заставляя древних израильтян перестать плясать вокруг некой позолоченной коровы, и напрасно Иисус бросал жемчуг перед свиньями. Основатель социализма XXI века обречен идти по изнурительному пути Иоанна Крестителя: vox clamans in deserto (глас вопиющего в пустыне). Какое печальное место этот грешный мир для бедного пророка, которого никто не понимает!

Социализм в одной стране?

Социалистическая революция не может быть единым, одновременным актом. Политические и социальные условия в каждой стране имеют свою собственную динамику и свою диалектику. Октябрьская революция произошла в крайне отсталой стране, где не существовало материальных условий для социализма, но Ленин и большевики никогда не рассматривали ее как самодостаточный акт, а как первый этап мировой революции, которая неизбежно продлится десятилетия. То же самое можно сказать и о Кубинской, и Венесуэльской революции.

Сила кубинской экономики заключается в национализации средств производства и их плановом направлении. Ее слабость заключается в изоляции. Как объяснял Троцкий: «Слабость советской экономики, помимо унаследованной от прошлого отсталости, заключается в ее изоляции, то есть в ее неспособности получить доступ к ресурсам мировой экономики в виде обычных международных кредитов и финансирования вообще, которое играет решающую роль в мировой экономике» (перевод наш).¹⁷ В своей речи на Одиннадцатом съезде партии 27 марта 1922 года Ленин говорил о мировом рынке, «которому мы подчинены, с которым мы связаны и от которого мы не можем убежать».

Кубе частично удалось решить эту проблему за счет развития туристического сектора, экспорта никеля и денежных переводов от кубинцев, работающих за границей. Но это породило новые противоречия. Некоторые кубинцы имеют доступ к иностранной валюте, а другие — нет. Это создает разрыв между «имущими» и «неимущими» — по сути, двухуровневую экономику. Это представляет собой серьезнейшую угрозу для национализированной плановой экономики. Она поощряет коррупцию и всевозможные нечестные практики. Искоренить эти практики с помощью призывов и репрессий невозможно. Обычные, честные кубинские граждане в определенной степени вынуждены участвовать в этой «параллельной экономике», чтобы выжить.

Между тем, противоречия, унаследованные от слаборазвитого капиталистического прошлого Кубы, не исчезли, несмотря на достижения плановой экономики, а, наоборот, усилились благодаря недавнему восстановлению после тяжелых лет; они могут возродиться и обостриться с ростом кубинской экономики. Для их преодоления необходимо обеспечить доступ к ресурсам мирового рынка.

Реальная опасность для социализма заключается не в империалистической интервенции (они отказались от этой идеи после того, как обожглись в заливе Свиней), а в проникновении дешевых иностранных товаров, которые по качеству превосходят отечественную продукцию. Если бы правящий класс США был умнее, он бы отказался от блокады Кубы и поощрял торговлю. Это подорвало бы национализированную экономику гораздо эффективнее, чем любая блокада. Но американские империалисты исключительно глупы. Они слишком ослеплены ненавистью к «режиму Кастро», чтобы понять даже то, что отвечает их собственным интересам.

Изоляция Кубы порождает всевозможные дефициты и проблемы, которые находят отражение в повседневных трудностях каждого рабочего и домохозяйки. Условия жизни населения улучшились по сравнению с прошлым, но не соответствуют ожиданиям. Особые трудности связаны с транспортом, жильем и продовольствием. Ситуацию значительно усугубляет тот факт, что некоторые люди имеют более легкий доступ к иностранной валюте и товарам, чем другие.

Троцкий объяснил, какая программа была бы необходима рабочему государству, оказавшемуся на время в изоляции:

«Реалистичная программа для изолированного рабочего государства не может ставить перед собой цель достижения «независимости» от мировой экономики, тем более построения национально-социалистического общества «в кратчайшие сроки». Задача состоит не в достижении абстрактного максимального темпа, а в достижении оптимального темпа, то есть наилучшего, вытекающего как из внутренних, так и из мировых экономических условий, укрепляющего позиции пролетариата, подготавливающего национальные элементы будущего международного социалистического общества и одновременно, и прежде всего, систематически повышающего уровень жизни пролетариата и укрепляющего его союз с неэксплуатирующими массами сельской местности. Эта перспектива должна оставаться в силе на протяжении всего подготовительного периода, то есть до тех пор, пока победоносная революция в развитых странах не освободит Советский Союз от его нынешнего изолированного положения» (перевод наш).¹⁸

Если в России и Китае не удалось построить самодостаточное социалистическое общество, тем более это будет невозможно на Кубе или в Венесуэле. Существует неразрывная взаимозависимость между революцией на Кубе, в Венесуэле и остальной частью американского континента. Успех революционного движения в Венесуэле предполагает революционное движение в Боливии, Эквадоре и наоборот. Ни в Венесуэле, ни в Боливии, ни на Кубе, ни где бы то ни было еще невозможно построить независимое социалистическое общество. Им придется войти как части в единое целое. В этом заключается основа марксистского интернационализма.

Социалистический уклад предполагает высокий уровень технологий и культуры, а также солидарность населения. В каждой из стран Латинской Америки материальные условия для этого недостаточны. Однако победа социализма в Латинской Америке создала бы мощный блок власти, мобилизовавший миллионы людей и обладающий огромными ресурсами и резервами. Какая капиталистическая страна или коалиция стран осмелилась бы подумать о вмешательстве в таких условиях? В таких обстоятельствах американские империалисты рассматривали бы не военную интервенцию в Латинской Америке, а революционные потрясения в самих США!

В ходе нескольких пятилетних планов социалистическая федерация Латинской Америки смогла бы построить могущественное социалистическое общество собственными силами, с уровнем жизни выше, чем в США, и демократическим режимом, основанным на активном участии всего населения в управлении экономикой, обществом и государством. Это означало бы смертельный удар по мировому капитализму и свело бы к минимуму, если не к нулю, возможность внешнего вмешательства. Это создало бы непреодолимое движение в направлении мировой социалистической революции.

Платоновский обскурантизм

Дитерих резко критикует это предложение: «Идеалистическая этика, следующая за платоновским обскурантизмом, ежедневно подкрепляемая моральным лицемерием католицизма, отрицает это потребление — материальное, чувственное, плотское — как ценность. Для революционного социализма и науки, исходящей из составляющего бинома материальной энергии Вселенной, вся этика должна быть материалистически-диалектической, которая неизбежно рассматривает воспроизводство, наслаждение и чувственность материального как неотъемлемую часть человеческого существования. И, по сути, большинство человечества действует по этой модели. Для него достижение исторически обусловленного качества жизни является ценностью: столь же сильной, или даже более сильной, чем определенные моральные ценности или духовные добродетели. Диалектически материальное превращается в свою противоположность, духовное».¹⁹

Приведенный выше абзац — великолепный пример дитериховского обскурантизма. Что такое «составляющий бином материальной энергии Вселенной»? Ответ знают только Бог и Хайнц Дитерих. Но давайте еще раз возьмем острый мачете и попытаемся прорубить себе путь к хоть какому-то подобию смысла в джунглях запутанного синтаксиса товарища Дитериха (очень утомительная задача!). Нам говорят, что для революционного социализма и науки «вся этика должна быть материалистически-диалектической, которая неизбежно рассматривает воспроизводство, наслаждение и чувственность материального как неотъемлемую часть человеческого существования».

Во-первых, исторический материализм (который является лишь частным применением диалектического материализма) учит нас тому, что в истории существовало множество различных систем этики, и что все они, в конечном счете, представляют собой лишь идеализированное выражение материальных интересов различных классов или подклассов. Но основывалась ли какая-либо из них когда-либо на принципах диалектического материализма? Этого, безусловно, нельзя сказать ни о платоновской, ни о католической, ни о кантовской этике. Этого нельзя сказать и об этике современного революционного пролетариата, Парижской коммуны или Октябрьской революции.

Пролетариат обладает классовой моралью, которая противостоит морали господствующего класса. Она отстаивает основные принципы равенства и классовой солидарности в противовес эгоистичному эгоизму и лицемерию буржуазной морали. У революционеров также есть моральные и этические принципы. Основной закон революции сформулирован просто: спасение революции — высший закон. Морально то, что способствует повышению революционного сознания пролетариата; аморально то, что способствует его понижению. С этой революционной точки зрения, реформисты всех мастей тормозят рост революционного сознания рабочего класса, а это аморально. И поскольку товарищ Дитерих — реформист, который немного стыдится своего реформизма и хочет замаскировать его псевдореволюционной («диалектико-материалистической») фразеологией, мы считаем его деятельность вопиющим нарушением самых элементарных принципов пролетарской революционной морали.

Но вернемся к «материалистико-диалектической этике» товарища Дитериха. Чему она нас учит? Она учит нас чему-то действительно замечательному: что воспроизводство, наслаждение и чувственность материального являются «неотъемлемой частью человеческого существования. И, по сути, большинство людей действует по этому образцу». Вот это действительно нечто! Наш Хайнц сообщает нам, что люди любят есть, пить и размножаться (мы предполагаем, что именно это он подразумевает под «наслаждением и чувственностью материального», хотя предложение не имеет грамматического смысла). Эти вещи являются «неотъемлемой частью человеческого существования», и большинство людей действует по этому образцу.

Мы более или менее осознавали, что большинство людей едят, пьют, занимаются любовью и наслаждаются «материальным» всякий раз, когда могут. Мы очень благодарны товарищу Дитериху за то, что он указал нам на это. Но кто же то меньшинство, которое этого не делает? Даже тибетские монахи и индуистские аскеты, как известно, иногда едят и пьют. Эти действия настолько являются частью «человеческого существования», что мы не можем придумать никаких исключений (за исключением, возможно, вопроса воспроизводства). Мы можем лишь заключить, что наш Хайнц знает что-то, чего не знаем мы, и что в его социализме XXI века мужчины и женщины больше не будут обязаны есть, пить или размножаться, или иным образом «наслаждаться материальным», что, несомненно, сэкономит много времени и неудобств. Однако, поскольку человечество еще не достигло этого состояния блаженства, мы вынуждены согласиться с товарищем Дитерихом в том, что большинству людей, к сожалению, все еще необходимо есть, пить и размножаться, и что общество в идеале должно обеспечить им необходимые условия для удовлетворения этих потребностей.

Равенство жертв

Стремление к построению изолированного национал-социалистического общества вне рамок международного социализма является совершенно утопическим. Это наглядно продемонстрировали Россия и Китай. В конце концов, это были субконтиненты с огромным населением и обширными ресурсами. Тем не менее, стремление к автаркии привело к катастрофе и проложило путь к капиталистической реставрации. Означает ли это, что будущее социалистической Кубы невозможно? Нет, ничего подобного. Задача состоит в том, чтобы обеспечить экономическое укрепление национализированной плановой экономики на Кубе до дальнейших побед социалистической революции в Латинской Америке и в мировом масштабе. В 1930 году, когда Сталин, стремясь к реакционной утопии социализма в одной стране, занимался безумными авантюрами принудительной коллективизации и «пятилетними планами за четыре года», Троцкий писал следующее:

«Коллективизация крестьянских хозяйств, безусловно, является самой необходимой и фундаментальной частью социалистической трансформации общества. Однако масштабы и темпы коллективизации определяются не только волей правительства, но, в конечном счете, экономическими факторами: уровнем экономического развития страны, взаимосвязью промышленности и сельского хозяйства и, следовательно, техническими ресурсами самого сельского хозяйства».

«Индустриализация — движущая сила всей современной культуры и, следовательно, единственно мыслимая основа социализма. В условиях Советского Союза индустриализация означает прежде всего укрепление базы пролетариата как господствующего класса. Одновременно она создает материально-технические предпосылки для коллективизации сельского хозяйства. Темпы этих двух процессов взаимозависимы. Пролетариат заинтересован в максимально высоких темпах этих процессов, поскольку таким образом формирующееся новое общество наилучшим образом защищено от внешней опасности, и одновременно создается источник для систематического повышения материального уровня трудящихся масс».

«Однако темпы, которые могут быть достигнуты, ограничены общим материальным и культурным уровнем страны, отношениями между городом и деревней, а также наиболее насущными потребностями масс, которые способны жертвовать своим сегодняшним ради завтрашнего лишь до определенного предела. Оптимальные темпы, то есть лучшие и наиболее выгодные, — это те, которые не только способствуют наиболее быстрому росту промышленности и коллективизации в данный момент, но и обеспечивают необходимую стабильность социального режима, то есть, прежде всего, укрепляют союз рабочих и крестьян, тем самым подготавливая почву для будущих успехов» (перевод наш).²⁰

Эти строки с восхитительной ясностью выражают центральную дилемму, стоящую перед Кубинской революцией: как сохранить национализированную плановую экономику и обеспечить экономический рост, одновременно гарантируя устойчивое повышение уровня жизни масс. Они находятся в полном контрасте с туманными, мистифицирующими и интеллектуальными ухищрениями Дитериха. Вопрос на самом деле очень прост: проблема потребления не является второстепенной. Кубинские рабочие верны революции и ее социалистическим идеалам. Они понимают важность достижений национализированной плановой экономики в сфере здравоохранения, образования, культуры и других важных сферах жизни. Решающие слои общества, несомненно, выступают против восстановления капитализма и приватизации экономики. То, что произошло в России, является ужасным предостережением о том, что это будет означать.

Возможно ли бороться с коррупцией и бюрократизмом, апеллируя к революционной морали? Вопрос морали является основополагающим во всех войнах, и по сути, Кубинская революция находится в состоянии войны с реставрационистскими элементами. Это важный элемент ситуации. Вопрос в том, кто одержит победу? Революция может рассчитывать на огромный резерв поддержки среди широких слоев населения. Но империализм обладает огромной экономической мощью. Он располагает обширной пропагандистской машиной, которая постоянно бомбардирует кубинское население идеей о том, что жизнь лучше при капитализме. Вопрос в том: какой эффект это оказывает? Фидель Кастро и Роке апеллируют к революционному сознанию и этике. Массы на Кубе неоднократно демонстрировали готовность к большим жертвам, но только при условии равенства жертв. Существование бюрократии и коррупции подрывает моральный дух населения и, следовательно, ставит под угрозу всю Революцию. Это не второстепенный вопрос. Это вопрос выживания самой Революции.

Дитерих продолжает: «Поскольку сегодня модель потребления и культуры в основном носит универсальный характер, а не является национальной переменной, шок на Кубе возникает из-за разрыва между универсальной моделью потребления среднего класса развитых стран, который ежегодно прибывает на Кубу в виде двух миллионов туристов и ежедневно благодаря американским фильмам, транслируемым по телевидению, и уровнем жизни, который позволяют производительные силы и система распределения страны».

«В таких обстоятельствах кампания по повышению осведомленности может сократить некоторые излишние потребления, но доступ к интернету, образованию, здравоохранению, социальной и географической мобильности, адекватному индивидуальному или коллективному транспорту, определенным формам и местам развлечений, сексуальной свободе и т. д., вместе с определенными формальными свободами, являются частью исторической модели, преобладающей в современной Латинской Америке, и никакая образовательная кампания не может нейтрализовать эту модель».²¹

Это справедливое замечание, насколько это возможно. Но какое решение предлагает товарищ Дитерих?

«Апелляция к революционной дисциплине и этическим ценностям в нынешних условиях Кубы, стремление уподобиться Фиделю или Че Геваре, не изменит общую картину ситуации, поскольку объективные условия не позволяют придерживаться такого подхода. Для большинства было бы эффективнее демократическим путем обсудить альтернативы потребления, например, предпочитают ли они больше больниц, транспорта или пособий на проживание, частное потребление и т. д., а также пути достижения этого уровня в рамках возможностей страны».

«Лучшее образование, знания и информация не являются противоядием от потребительства. Чем больше ресурсов такого типа производится, тем больше самосознательности, индивидуальности и «субъектов». А больше «субъектов» неизбежно означает большее стремление к демократии. Демократия во всех смыслах — формальная, социальная, основанная на участии — которая, подобно исторически «справедливому и необходимому» потреблению, превращается в фундаментальную ценность человеческой практики: ценность, на которую правительство должно отвечать, если оно не хочет породить сопротивление, которое система не может поглотить».²²

Несомненно, приток иностранных товаров и валюты, наряду с непрекращающимся давлением из СМИ, является мощным оружием в руках империализма. Создается впечатление, что в США все наслаждаются высоким уровнем жизни, что не соответствует действительности, но оказывает влияние на определенные слои населения, особенно на молодежь, которая никогда не жила при капитализме и тянется к потребительству. С этими настроениями можно частично бороться с помощью революционной пропаганды, просвещения и разъяснений. Но мы согласны с товарищем Дитерихом в том, что существуют пределы эффективности таких мер. Что же он предлагает взамен?

«Из когнитивной и технологической кибернетики мы знаем, что можно попытаться исправить обнаруженные системные проблемы (ретроспективно) с помощью пропорционального, интегрального или дифференциального регулирования. Безусловно, более эффективным является нормализующее превентивное регулирование, которое возможно в статистически обнаруживаемых событиях. Оба условия присутствуют на Кубе. Драматические призывы Фиделя и Фелипе к вниманию относятся к превентивному регулированию, то есть к необходимости принятия мер до смерти Фиделя: а отношение кубинского населения к революции представляет собой статистически измеримые события».²³

Это очередная дитериховская тарабарщина. Давайте не будем больше тратить время на попытки понять бессмысленное, а продолжим, с мачете в руке, в надежде, что в конце концов найдем хотя бы одно осмысленное предложение:

«Канцлер, вполне обоснованно, определил экономический избыток как решающую переменную в экономике. Но необходимо усилить это определение: важно не только то, кто его получает, но и кто принимает решения по этому поводу и в какой форме. Это вопрос экономической демократии, который в рыночной экономике («крематистике») является табу, но который в социалистической экономике является ключом к успеху. Пока большинство фактически исключено из принятия решений об использовании избытка (инвестиции, потребление, национальный бюджет, выплаты по внешнему долгу и т. д.), им, по сути, все равно, кто в итоге его получит: государство, транснациональные корпорации или империализм».

«Как это часто бывает в ложной дилемме «этика против потребительства», утверждение о том, что решающим фактором является то, кто получает доход — народ или транснациональные корпорации, или кто владеет производственной собственностью, искажает реальную диалектику противоречия. Кубинский излишек продукции в большей части не поступает ни транснациональным корпорациям, ни большинству населения: его получает государство. И это является узловым пунктом проблем воровства, коррупции и черного рынка, которые осудил Фидель».

«Производственная собственность на Кубе по существу принадлежит государству. Она не находится в руках большинства. Если бы это было так, большинство защищало бы ее, потому что здравый смысл подсказывает, что никто не грабит себя. Тот факт, что ее грабят и плохо с ней обращаются, имеет неопровержимое объяснение: государственная собственность воспринимается многими как чуждая или анонимная собственность, которую можно приватизировать путем кражи. Пока это так, будет трудно положить конец коррупции и воровству, как показывает пример Китая. Следовательно, идея социалистической экономики, альтруистического производства для всех, становится нежизнеспособной».

«Восприятие государственной производственной собственности как чего-то отчуждаемого, подобного капиталистической собственности, которую можно приватизировать, ежедневно подтверждается тем фактом, что народ не имеет реального влияния на ее использование. Собственность в рыночной экономике по существу означает право отчуждать экономические активы. К лучшему или худшему, этого в Кубе нет. Но и рабочий не определяет выгоду от этой собственности, ее прибавочного продукта, произведенного им, и, следовательно, он не является ее владельцем. Не являясь ни собственником, ни реальным владельцем индивидуальной или коллективной собственности, непосредственный производитель не отождествляет себя с ней и, следовательно, не защищает ее должным образом».²⁴

Здесь товарищ Дитерих случайно затронул серьезную тему. Для того чтобы рабочие могли защищать кубинское государство, их необходимо убедить в том, что государство принадлежит им. В национализированной плановой экономике излишек, созданный рабочим классом, находится в руках государства. Но вопрос о том, что делать с этим излишком — какую часть, например, направить на инвестиции, а какую на потребление, — должен решаться в ходе демократического обсуждения, в котором участвует каждый. Рабочие примут определенные ограничения на потребление, если будут непосредственно вовлечены в процесс принятия экономических решений.

Народ готов пойти на большие жертвы ради защиты революции. Тем не менее, в конечном счете, вопрос об уровне жизни и условиях народа является решающим. Более того, это не абсолютный, а относительный вопрос. Присутствие самой богатой и могущественной империалистической державы всего в нескольких десятках километров от острова является важным фактором, как и роль денежных переводов из-за рубежа, влияния туризма и двойной экономики, выражающейся в двух валютах. Присутствие капиталистических тенденций на острове нельзя отрицать. Игнорировать их опасно. Таков основной посыл речей Фиделя Кастро и Фелипе Переса Роке.

Однако, как объясняет Троцкий, массы способны жертвовать сегодняшним ради завтрашнего лишь до определенного предела. Кубинские рабочие десятилетиями демонстрировали готовность к жертвам ради защиты революции. Они будут продолжать это делать, но только тогда, когда убедятся в определенных вещах, и даже тогда лишь до определенного предела. За его пределами все призывы к революционной морали, идеалам и так далее становятся бесполезными и даже контрпродуктивными. Постоянные призывы к жертвам могут породить скептические и даже циничные настроения в массах, если они не подкреплены реальными результатами. В первую очередь, рабочие должны быть убеждены в равенстве жертв для всех. Это не означает, что все должны получать одинаковую заработную плату или жить в одинаковых условиях. Но это означает, что чрезмерные привилегии недопустимы. Этот принцип был закреплен в программе большевистской партии 1919 года и основывался на «Государстве и революции» Ленина, которая, в свою очередь, основывалась на Парижской коммуне.

«Когнитивная кибернетика»

«В июне 2002 года Фелипе говорил на ту же тему на том же форуме, заключив тогда, что в случае возможного отсутствия Команданте защита революции перейдет к защите однопартийной системы, централизованной экономики, политического единства и сохранению вооруженных сил. Сохранение однопартийной системы, вероятно, жизненно важно во время империалистической агрессии, но не менее важно придать ей подлинный кибернетический характер, если она хочет избежать краха проекта, подобного СССР и ГДР».²⁵

Действительно, тоталитарный и бюрократический режим ГДР подорвал национализированную плановую экономику и подготовил почву для возвращения капитализма. Но это отнюдь не конец истории. Опыт почти 20 лет капитализма заставил жителей бывшей ГДР пересмотреть свои прежние впечатления. К большому неудовольствию буржуазии, многие жители восточных земель теперь говорят, что в старой ГДР все было не так уж плохо. Конечно, они не хотят возвращения однопартийного тоталитарного государства с привилегированной кастой партийных чиновников и Штази с ее армией доносчиков. Но они помнят, что в ГДР не было безработицы, и каждый имел право на достойное образование и здравоохранение. Не было атмосферы жестокой конкуренции, «каждый сам за себя», эгоизма и жадности, характерной для капитализма.

Они хотят того же, что и мы, а именно национализированной плановой экономики, но с демократией — общества, в котором трудящиеся правили бы не только номинально, но и на практике. Другими словами, они хотят того, что Ленин предложил в 1917 году, когда сформулировал основное условие рабочей демократии: в России и ГДР потерпел неудачу не социализм, а сталинизм. Когда трудящиеся Германии начнут менять общество — а это произойдет в ближайшее время — они экспроприируют банки и крупные концерны, но будут настаивать на демократическом режиме с рабочим контролем и управлением промышленностью и государством. На основе высокоразвитой немецкой промышленности, науки и техники они смогут довольно быстро двигаться в направлении социализма.

Как нам «избежать завершения проекта, подобного СССР и ГДР»? Мы, марксисты, говорим, вернувшись к программе Ленина. Хайнц Дитерих говорит, что ответ — когнитивная кибернетика: «Ленин, задумавший партию демократического централизма, безусловно, знал, что любая система устойчивого политического контроля должна гарантировать три симметричных потока реальной информации и дискуссии: а) между фракциями авангарда или вершиной реальной власти, например, Политбюро и Центрального комитета; б) между этими центрами принятия решений и политической и информационной элитой страны, которая, теоретически, должна представлять собой среднее руководство и членов партии; в) между авангардом, средним руководством и массами. Это кибернетическое или обратное качество является фундаментальным для оптимизации любой когнитивной кибернетической системы, такой как государство, партия и человек».²⁶

Ленин был бы так же поражен, как и мы, узнав, что большевистская партия представляла собой когнитивную кибернетическую систему. Фактически, большевистская партия была самой демократичной партией из всех когда-либо существовавших. Речь шла не просто о передаче информации, а о подлинных и постоянных дебатах и ​​дискуссиях на всех уровнях партии. Все это изменилось при Сталине. Демократический режим ленинизма был упразднен, а партия Ленина физически уничтожена. Как товарищ Дитерих подходит к этому вопросу?

«На практике, особенно при Сталине, необходимое равновесие между подлинной демократией и вертикальностью, то есть между коммуникационными структурами и симметричной и асимметричной властью, было упразднено в пользу вертикальности. Московские процессы были обрядом посвящения (объявлением о переходе) новой вертикальной партии и публичным объявлением об исчезновении демократии в СССР; они были светским эквивалентом сожжений на костре инквизиции в Америке, пепел которых символизировал цену инакомыслия в новом порядке. Ритуалы унижения, подобные исповедальне духовенства, такие как «критика и самокритика», и инквизиционные анонимные донесения политической полиции определяли качество и возможности жизни граждан».

«Таким образом, сталинская модель породила институциональную среду и политическую культуру конформизма, которые ликвидировали институциональность и культуру публичной сферы досоциалистических обществ, от греческой Агоры до литературных клубов Французской революции. Фактически, публичная сфера стратегических дебатов буржуазной системы, которая является ее составной частью, исчезла из надстройки «реально существующего социализма» с фатальными последствиями для социалистической эволюции, оставив буржуазной политической надстройке функциональное превосходство в оптимизации решений. Это не означает, что буржуазные правительства не совершают ошибок, но буржуазная надстройка, очевидно, обеспечивает значительную способность к восприятию и адаптации к структурным изменениям, чего не наблюдалось в однопартийной системе исторического социализма».²⁷

Товарищ Дитерих ограничивается лишь описанием и своими обычными морализаторскими суждениями. Сегодня все знают о преступлениях Сталина. Однако вопрос в том, почему и как все это произошло? Как объяснить тоталитарную и бюрократическую деградацию русской революции? На этот вопрос у товарища Дитериха нет ответа. Но именно это и нужно объяснять.

«Настоящий вопрос: Как мы можем гарантировать авангардный или кибернетический характер систем управления и координации, которые мы называем государством и партией? Качество любой системы регулирования зависит, по существу, от двух параметров: а) ее чувствительности, то есть времени, которое проходит между обнаружением или распознаванием отклонения параметров системы, ее запрограммированных значений (Соллверт); б) времени, которое требуется системе для исправления отклонения (Истверт). Оба параметра, определяющие динамическое поведение системы, в данном случае партии и государства, зависят, в свою очередь, от количества и качества измерений состояния системы (например, опросов общественного мнения, выборов и т. д.) и от относительной силы различных фракций руководящего класса, например, революционного, социал-демократического или технократического слоев».²⁸

Для Хайнца Дитериха кибернетика — это нечто вроде сочетания Ковчега Завета и Философского камня. Это волшебный ключ, открывающий все двери, лекарство, излечивающее все болезни. По сути, кибернетика — это всего лишь изучение информационных потоков. Ее можно использовать для анализа живого организма или в контексте искусственного интеллекта. Наш Хайнц пытается использовать ее для анализа общества. Это вполне законно, насколько это возможно, но представлять кибернетику как панацею — это ложный метод от начала до конца. В университетских кругах, в которых вращается товарищ Дитерих, сегодня стало модно рассматривать экономику с точки зрения информационных потоков и даже утверждать, что обработка информации является центральной экономической деятельностью в обществе. Но зачем людям нужна информация? Это часть процесса трансформации внешней природы, другими словами, труда. Конечно, нет ничего плохого в изучении информационных потоков, если понимать, что они связаны с миром человеческого труда. Но для нашего Хайнца это гораздо больше, чем просто изучение информации.

Как обычно, пророк социализма XXI века использует кибернетику в качестве замены рассмотрению общества как тела, занятого трудом ради заработка. Должно быть, он когда-то обосновывал подобную теорию общества, но в только что процитированном отрывке он просто принимает ее как данность. Как всегда, он предполагает то, что должно быть доказано. И, как всегда, он намеренно уклончив. Только немец, пишущий на испанском, мог позволить себе определить «Wert» (Sollwert и Istwert) — в терминах времени (прим.: термины из схемотехники, связанные с величинами). Он пытается анализировать кубинское общество с точки зрения кибернетики и кругового потока информации. Но способ, которым он это делает, совершенно идеалистичен и формалистичен. Сообщения отправляются, но «голова» не получает немедленной обратной связи, например: мои пальцы горят, потому что они в огне. Это его параметр (а) или Sollwert. Затем может быть задержка в реакции на сообщение, то есть в извлечении пальцев из огня. Это параметр (б) или Istwert. Можно ли это назвать глубокомыслием? Нет, это всего лишь претенциозность, доведенная до крайности — фактически, до абсурда.

В действительности проблема не в кибернетике. Проблема в бюрократии. Причина, по которой бюрократия не получила ответа, заключается в том, что она отдавала приказы населению и имела иные материальные интересы, чем простые люди, которым она отдавала приказы. Их механизм «обратной связи» был отключен, потому что они не были заинтересованы в том, чтобы слушать. И Фидель, и Роке ставили центральную проблему как проблему бюрократии, и этот анализ гораздо точнее, чем сложные абстрактные рассуждения Дитериха. За его постоянными интеллектуальными уловками трудно угнаться. Но в любом случае, давайте вооружимся смелостью и попробуем проследить за товарищем Дитерихом в его последних интеллектуальных излияниях:

«Когда Фидель в своей ноябрьской речи спросил, почему кубинские экономисты не учли нецелесообразность сохранения сахарного сектора после распада СССР, он сослался на параметр «а». Но настоящий ответ лучше искать в параметре «б». Если кубинские экономисты не заметили противоречия в сохранении сахарного сектора, это означает, что им не хватало профессиональных навыков и здравого смысла. Учитывая все сомнения, высказанные моими коллегами, мне кажется, что это необоснованное предположение. Гораздо вероятнее, что они не высказались, потому что кубинская система не предусматривает публичной сферы обсуждения, которая могла бы стать местом для обсуждения соответствующих предупреждений».

«Еще один пример параметра «б» можно привести из Боливарианской революции. Во время правления Боливарианского правительства крупные землевладельцы (латифундисты) убили более 130 крестьянских лидеров, и ни один из интеллектуальных и материальных деятелей, ответственных за эти убийства, не оказался в тюрьме. Сколько времени у революции есть для исправления этого контрреволюционного «отклонения» и законодательства о правах человека, прежде чем она потеряет доверие и силу в своей так называемой смертельной войне против латифундизма?»

«Вопрос Фелипе имеет жизненно важное значение, при условии, что на него будет дан не формальный, а материальный ответ: не тактический, а стратегический. Если не удастся вернуть единой партии диалектическое или кибернетическое качество, задуманное Ленином, и восстановить публичные сферы стратегических и массовых дебатов, а также обеспечить публичную прозрачность их взаимодействия, то партия не будет в состоянии защитить революцию после смерти Фиделя».

«Тот же госсекретарь глубоко понимает, что кибернетика партии — ключ к будущему. Объясняя в своем выступлении, почему Куба не пала, как СССР, он процитировал Габриэля Гарсиа Маркеса: «Объяснение для Кубы в том, что Фидель одновременно является главой правительства и лидером оппозиции». Фелипе добавил: «Он главный нонконформист по отношению к тому, что делается, главный критик работы, и это придает нашему процессу специфику».²⁹

«Поэтому политический вопрос жизни и смерти для Коммунистической партии заключается в следующем: какая система институциональной диалектики заменит персонализированную диалектику Фиделя после того, как он перестанет возглавлять Кубинскую революцию?»

Вывод, к которому он приходит в отношении Кубы, похоже, заключается в том, что Фидель Кастро — это «мозг», способный улавливать происходящее и вносить необходимые корректировки («персонализированная диалектика»). В конце концов, первоначальное значение диалектики в греческой философии было диалогом. Но с этим связаны серьезные проблемы. Во-первых, ни один человек не может обладать подробными знаниями обо всех деталях национальной экономики. Это не просто идеалистическое представление, а чистый мистицизм. Во-вторых, даже если товарищ Фидель был наделен такими чудесными способностями, что произойдет, когда его не станет?

Кубе нужны институты демократии («институциональная диалектика»), говорит товарищ Дитерих. Но вопрос в том: какая именно демократия? Демократия — это абстракция, пустая оболочка, которую можно заполнить различными классовыми содержаниями. Похоже, Дитерих имеет в виду некую буржуазную демократию («публичные сферы стратегических и массовых дебатов»). Хайнц упоминает опросы общественного мнения как кибернетический механизм. Но всем известно, как скандально манипулируют опросами общественного мнения в буржуазных демократиях. На самом деле рабочая демократия — это идеальный кибернетический информационный поток, поскольку лица, принимающие решения, коллективно осуществляют эти решения и корректируют их, если что-то идет не по плану. Социализм предполагает активное участие рабочих.

Дитерих и буржуазная демократия

Марксисты противостоят сталинизму с позиции рабочего класса и ленинской советской демократии. Товарищ Дитерих противостоит сталинизму с позиции мелкой буржуазии и вульгарной демократии. После критики сталинизма Дитерих воспевает буржуазную демократию, которая «очевидно, обеспечивает значительную способность к восприятию и адаптации к структурным изменениям, чего не наблюдалось в однопартийной системе исторического социализма». Конечно, он говорит о ее «ошибках» — но кто же не ошибается? Здесь нет ни капли марксистского анализа. Речь идет не об ошибках, а о классовом содержании. Очевидно, товарищ Дитерих не осознает, что буржуазная формальная демократия — это лишь еще один способ выражения диктатуры крупного бизнеса. Он подходит к вопросу демократии не с классовой точки зрения, а с чисто технической: «функциональное превосходство в оптимизации решений».

На самом деле, даже это неверно. Несмотря на все преступления сталинизма и все бюрократические искажения, национализированная плановая экономика в СССР превосходила анархию капитализма и неоднократно демонстрировала это превосходство, особенно во время Второй мировой войны. Только национализированная плановая экономика могла совершить чудо переноса всей советской промышленности за тысячи километров в безопасное место за Уралом. Благодаря существованию централизованного планирования стало возможным принимать решения, немыслимые для экономики, основанной на рыночных силах. Распад СССР произошел вовсе не из-за предполагаемого превосходства буржуазной формальной демократии, как, по-видимому, считает Дитерих.

Загипнотизированный предполагаемым превосходством буржуазной демократии, Дитерих мыслит все хуже и хуже: «Это качество обратной связи в публичной сфере можно проиллюстрировать войной в Ираке. Большие дебаты внутри властной элиты и информационной элиты о том, как выбраться из трясины, в значительной степени происходят в публичном пространстве, например, в Конгрессе США, на телевидении, в самых важных ежедневных газетах страны, таких как «Нью-Йорк Таймс» и «Вашингтон Пост», и в университетах».³⁰

Наш друг Хайнц действительно не мог выбрать худшего примера мнимого превосходства буржуазной демократии! Преступное вторжение в Ирак было безответственной авантюрой, даже с точки зрения реальных интересов империализма. Как было принято это решение? Было ли оно результатом свободного и демократического обсуждения и «обратной связи» с американской общественностью и ее лидерами? Нет, решение было принято втайне, за закрытыми дверями, еще до 11 сентября, кликой Белого дома вокруг Буша и Рамсфелда. Это была не «ошибка», а обычный способ принятия всех важных решений в буржуазной формальной демократии. В такой «демократии» каждый может говорить (почти) все, что угодно, лишь бы советы директоров крупных банков и монополий решали, что будет дальше.

Действительно, в формальной демократии существуют определенные механизмы, посредством которых могут выражаться различные мнения. Есть «свободная пресса», принадлежащая и контролируемая горсткой сверхбогатых медиамагнатов, которая всегда защищает интересы капиталистического класса в целом. Есть политические партии, такие как республиканцы и демократы в США, которые защищают тот же класс, но с несколько иными методами (эти методы становятся все более неразличимыми). Есть парламенты и выборы, которые создают у масс иллюзию демократического контроля и подотчетности. В действительности это гигантский обман, хотя в некоторых случаях эти демократические механизмы могут служить полезной цели в защите интересов правящего класса, как, например, когда они использовали их для свержения Ричарда Никсона, когда он стал для них обузой.

Хайнц Дитерих сравнивает «реально существующий социализм» с буржуазной демократией и склоняется к последней: «В реально существующем социализме публичной сферы не существует. Стратегические дебаты проходят за закрытыми дверями высших руководителей партии. Затем официальная позиция выносится на обсуждение на более низкие уровни партии. Наконец, она доводится до сведения большинства через прессу и круглые столы на телевидении».

«Формирующееся большинство исключено, и то, что оно видит по телевизору, — это тактические дискуссии или простое повторение официальной точки зрения, обычно излагаемой одними и теми же журналистами. В отличие от того, что происходит в чудесном опыте кубинских рабочих парламентов девяностых годов, гражданин превращается в наблюдателя политико-экономического процесса, а не в его демиурга».³¹

Попутно отметим, что вышеизложенное можно было бы точно применить к механизму буржуазной формальной демократии, который так привлекателен для нашего Хайнца. Все важные решения принимаются за закрытыми дверями в залах заседаний крупных банков и монополий. Те, кто принимает эти решения, не избираются и никому не подотчетны. Так называемая акционерная демократия — это еще один обман, поскольку основная масса акций неизменно находится в руках небольшого числа влиятельных лиц и институтов. Затем крупные капиталисты информируют наших «избранных представителей» в парламенте о своих решениях, и последние действуют соответственно. Они делают это либо напрямую, либо косвенно, через армию профессиональных лоббистов, коррупцию, пожертвования в партийные фонды и тысячу других хорошо отлаженных механизмов, посредством которых буржуазия поддерживает контроль над политикой и политическими институтами в «свободных» странах.

Сам парламент становится все менее значимым, поскольку все важные решения принимаются небольшими группами вне его рамок. В случае Великобритании, которая, несмотря ни на что, вероятно, все еще является одной из самых демократических капиталистических стран, власть перешла от парламента к кабинету министров, а от кабинета — к клике неизбранных советников вокруг премьер-министра. В США ситуация еще более выражена. Вся власть находится в руках клики Белого дома вокруг Буша. Единственная причина, по которой Конгресс начинает сейчас проявлять себя, заключается в том, что Буш — как и Никсон — начинает задевать интересы крупного бизнеса в погоне за своей ближневосточной авантюрой, и они хотят подрезать ему крылья.

Буржуазная демократия — это, по сути, замаскированная диктатура банков и монополий. В современную эпоху, когда концентрация капитала достигла невиданных масштабов, власть крупных монополий никогда не была столь абсолютной. Обычно капиталистический класс предпочитает демократический режим, который является наиболее экономичной формой правления. Они могут допускать иллюзию демократии, в то время как на практике все рычаги и механизмы контроля остаются в их руках. Они контролируют парламентских представителей тысячами невидимых нитей. Им принадлежат банки и монополии, и поэтому они могут оказывать колоссальное давление на любое правительство. Им принадлежат средства массовой информации, и они могут формировать общественное мнение. Наконец, они могут править, опираясь на лидеров рабочего движения, которые не намерены выходить за рамки системы.

Буржуазная демократия — очень хрупкое растение, которое обычно существует только тогда, когда правящий класс не чувствует прямой угрозы революции. В условиях экономического подъема буржуазия может позволить себе определенные реформы и уступки, чтобы смягчить классовые противоречия. Когда классовая борьба выходит за эти пределы, буржуазия сбрасывает улыбающуюся маску демократии и начинает организовывать перевороты и диктатуры. Как мы еще раз убедились в апреле 2002 года в Венесуэле, буржуазия может перейти от демократии к диктатуре с легкостью человека, переходящего из курящего купе в некурящее в поезде.

Взгляды Дитериха раскрыты

После того как Фидель Кастро объявил, что по состоянию здоровья не будет баллотироваться на какие-либо должности в Государственном совете Кубы, дебаты о будущем кубинской революции усилились. Наш Хайнц, естественно, не мог молчать. Он немедленно выступил с лекцией перед кубинцами, рассказав им, что они должны делать. Здесь идеи Дитериха о кубинской революции внезапно становятся предельно ясными — это необычайный подвиг для этого малоизвестного писателя. Вот что он говорит:

«Я неоднократно отстаивал, устно и письменно, внутри и за пределами Кубы, что единственный социалистический путь развития Кубы лежит в сочетании государственного развития (по образцу Германии, Японии, азиатских тигров, Китая) с демократией участия и экономикой социализма XXI века. В свете истории и экономической науки представляется очевидным, что кубинская система не обладает иной степенью эволюционной свободы».³²

Что это значит? Совершенно очевидно, что Дитерих советует Кубе следовать модели развития Германии, Японии, «азиатских тигров» и Китая. Насколько нам известно, все эти страны являются капиталистическими (что касается Китая, сам Дитерих признал, что мы наблюдаем там процесс капиталистического развития). Это означает, что он выступает за модель капиталистического развития для Кубы. Конечно, он пытается это замаскировать, «сочетая» это с «партиципаторной демократией и экономикой социализма XXI века». Но, как мы уже видели, суть этого так называемого социализма XXI века заключается в том, чтобы оставить средства производства в частных руках. На всякий случай, если у кого-то остались сомнения, процитируем другую статью Дитериха, в которой он анализирует последние меры, предпринятые Раулем Кастро:

«1. Важно уточнить формулировку о том, что Куба принимает «китайскую модель». Точнее было бы сказать, что Куба принимает логику развития и накопления, начатую еще четыре века назад в Западной Европе (Кромвель), которая оказалась единственной в мировой системе, способной преодолеть неоколониальную нищету».³³

Как обычно, исторические отсылки Дитериха демонстрируют его полную растерянность. Во времена Кромвеля Англия вовсе не была страной, живущей в «неоколониальной нищете», а процветающей и воинственной зарождающейся колониальной державой, порабощающей ирландцев, создававшей колонии в Карибском бассейне и бросавшей вызов соперничающей колониальной державе Голландии за господство на морях. Однако важнее его экскурсов в XVII век то, что он говорит кубинцам сегодня. Что такое «накопление капитала, начавшееся уже четыре века назад в Западной Европе»? Это всего лишь запутанный способ Дитериха сказать «капитализм».

Дитерих утверждает, что Куба пойдет по капиталистическому пути, и это очень хорошо, потому что это единственная в мире система, «которая оказалась единственной, способной преодолеть неоколониальную нищету». Действительно? Решил ли капитализм ужасные проблемы масс в Африке, Азии и Латинской Америке? Задать этот вопрос – значит ответить на него. История последних ста лет наглядно демонстрирует невозможность решения проблем народов колониальных и полуколониальных стран на основе капитализма. Даже там, где национальная буржуазия добилась формальной независимости от иностранного господства, в подавляющем большинстве случаев она оказалась не способна продвинуть общество вперед.

Как пример рассмотрим Индийский субконтинент. С 1947 года ни одна из фундаментальных задач буржуазно-демократической революции не решена. Земельный вопрос, национальный вопрос, модернизация общества — ничего из этого не достигнуто. Прогнившая индийская буржуазия даже не смогла отменить варварскую кастовую систему. А так называемая национальная независимость, за которую так упорно боролся народ, — это пустая фикция. После более чем полувека формальной независимости Индия, Пакистан и Бангладеш остаются под господством мирового империализма. Единственное различие заключается в том, что вместо прямого военно-бюрократического правления Англии они попали под господство империализма через мировой рынок.

То, что верно для Азии, в тысячу раз вернее для Африки. Конго, со всеми его колоссальными минеральными богатствами, находится в состоянии хаоса. В недавней гражданской войне было убито четыре миллиона человек. Кения, Уганда, Руанда, Зимбабве — являются ли они примерами того, как «преодолеть неоколониальную нищету»? Все они пошли по капиталистическому пути, и к каким результатам? Даже сейчас, когда я пишу эти строки, в Западной Африке, на Индийском субконтиненте, в Гаити и на Филиппинах происходят продовольственные бунты.

Еще более невероятно то, что Дитерих игнорирует неудобную деталь: буржуазия последние 200 лет не смогла развить колоссальный потенциал Латинской Америки. Напомним, что Карлос Андрес Перес был ярым сторонником рыночной экономики — именно той модели «развития и накопления, которая началась еще четыре века назад в Западной Европе». Просить латиноамериканскую буржуазию начать развивать ее спустя 200 лет — все равно что просить вяз плодоносить. Это еще один пример «реализма» Дитериха, который всегда сводится к полной капитуляции перед капитализмом и рынком.

На самом деле, не капитализм, а национализированная плановая экономика превратила отсталую царскую Россию из условий полуфеодальной нищеты в могущественную индустриальную державу всего за несколько десятилетий. Такого замечательного преобразования не наблюдалось за всю историю! Именно национализированная плановая экономика превратила Китай из угнетенной полуколониальной страны в мощную современную экономику. И именно национализированная плановая экономика позволила Кубе достичь замечательных успехов в образовании, здравоохранении и культуре, не имеющих аналогов во всей Латинской Америке. Несмотря на это, Дитерих настаивает, что единственно возможная для Кубы модель развития — это капиталистическая модель. Но в современных условиях возвращение к капитализму может означать лишь быстрое проникновение иностранного капитала на остров и его превращение в придаток Соединенных Штатов. Другими словами, это означало бы, что Куба вскоре снова окажется в состоянии неоколониальной нищеты.

В отношении Кубы, как и в отношении любой другой темы, идеи Дитериха явно реакционны и антисоциалистичны, и если бы они были приняты кубинским народом, это обернулось бы катастрофой для будущего кубинской революции. Для тех, кто придерживается марксистских взглядов, совершенно очевидно, что единственный путь вперед для Кубы — это возвращение к ленинской программе рабочей демократии, подлинного участия населения в управлении экономикой и государством, и в то же время интернационалистская политика, способная преодолеть изоляцию революции посредством успешных социалистических революций в Венесуэле, Боливии, Эквадоре и на латиноамериканском континенте в целом. Необходим не возврат к капитализму, а социалистическая Куба в составе Социалистической федерации Латинской Америки.