«Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его».
— К. Маркс
Введение: что происходит?
Для коммунистов критически важен анализ того, что происходит вокруг: тенденций и перспектив происходящего как в мире, так и в конкретных странах, у себя на учебе или рабочем месте. Большие ошибки всегда начинаются с малого: неверное представление о том, куда движется история, неизбежно приводит к ошибкам в тактике, что в свою очередь разрушает организации, партии и не дает им возможности повлиять на ход событий и изменить мир. Мы считаем, что история человечества развивается в соответствии с логикой исторического материализма: противоречия между классами приводят к возникновению революционных ситуаций, которые приводят к коренным изменениям в обществе.
Все, что происходит в мире, из года в год подтверждает правоту марксистского диалектического метода. Вспыхивают снова старые конфликты между странами, продолжаются войны, не проходит и недели, как мы не читаем в новостях о протестах, охвативших ту или иную страну: Францию, Индонезию, Перу… Людям может казаться, что это все случайности и проявления жестокости отдельных людей или локальных проблем. Но на самом деле за всем этим скрывается беспощадная логика мирового капитализма.
К 2025 году во всех странах проявляется органический кризис капиталистической системы. Мир разделен между империалистическими силами, однако они не могут существовать мирно, потому что для поддержания статус-кво необходима постоянная экспансия рынков. Доля мирового богатства у 1 % самых богатых людей продолжает расти, а их активы удвоились с 2020 года. Это происходит на фоне ухудшения благосостояния у беднейших слоев населения. То есть за годы пандемии COVID-19 и последующего роста вооруженных конфликтов по всему миру элиты лишь улучшили свое положение. И эта тенденция едина во всех странах. Например, самые богатые россияне зарабатывают в 16,6 раза больше самых бедных, и этот показатель увеличивается с каждым годом.
Как нам также известно из истории классовой борьбы, неизбежно наступает момент, когда рабочие уже не могут жить по-старому, элиты не могут управлять по-старому, начинается политизация народных масс, которые восстают против угнетения. И коммунисты во все времена анализируют происходящее вокруг, чтобы понять, в какой точке истории мы находимся сейчас.
На этом пути возможно совершение множества ошибок, например, когда левые пытаются увидеть революционную ситуацию там, где ее нет, неверно оценивают характер режима и глубину кризиса. Объяснение этому простое: зачастую хочется получить быстрый результат и «коммунизм при своей жизни». Однако это не просто тупиковый путь, это опасное заблуждение, которое приводило десятки организаций и партий к краху и упущенным возможностям.
Лидер Четвертого Интернационала Джеймс Кэннон утверждал в конце 40-х годов, что Вторая мировая не окончена или что тут же грядет Третья мировая, считая, что на волне этих событий пролетариат сможет прийти к власти. Это было ошибочное мнение, оторвавшее организацию от масс, которые видели, как налаживается жизнь после войны. Тед Грант, в свою очередь, говорил о том, что на данный момент война окончена, и более того Европу ждет экономический бум. Ему не просто не верили, но и обвиняли в том, что он поддерживает текущую систему, говоря о ее устойчивости. Как мы можем убедиться сейчас, взглянув на то, что произошло далее, — Тед Грант был прав. Понимание и признание объективной действительности, даже если она нам не нравится, только и может дать возможность адекватной тактики, гибкой и зависящей от реальных условий. Отрицание же ее и разговоры о том, чего мы хотим, но чего не происходит на самом деле, лишь отбрасывают левое движение назад.
Империализм
В 2022 году при введении санкций в отношении России Европа и США громогласно заявляли о коллапсе российской экономической, а далее и политической системы в ближайшем будущем. Мы же неоднократно говорили, что санкции не оказали подобного эффекта, более того, все последующие пакеты принимались со сложностями, приводили к еще большему расколу внутри ЕС, а их эффект в некоторых областях привел не к ухудшению, а к гибкости и развитию отраслей, оказавшихся в новых условиях. Огромную роль на протяжении 2025 года играл и продолжит играть феномен Дональда Трампа, который, несмотря на свое вечное лавирование и противоречивые заявления, на данный момент способствовал укреплению российского режима.
Прошедшие два года превратили российскую экономику в лабораторию кризисной устойчивости. После 2022-го Россия не рухнула — вопреки прогнозам о скором коллапсе, она нашла пути адаптации: перестроила экспорт, стабилизировала финансы, увеличила оборонное производство, даже продемонстрировала номинальный рост промышленности, а вместе с ним — и рост заработной платы. Но к середине 2025 года стало ясно, что адаптация завершилась и начинается следующая фаза — замедления. Об этом стали говорить и российские чиновники.
Глава Сбербанка Герман Греф назвал происходящее в экономике технической стагнацией. Президент РФ Владимир Путин не согласился с ним и даже не поддержал мнение ряда экспертов о переохлаждении экономики, считая, что идет «мягкая посадка» экономики: в конечном итоге она выйдет на нужные темпы роста с низкой инфляцией.
Мы с вами не понаслышке знаем о том, как власти умеют даже кризис и рецессию называть отрицательным ростом. Поэтому для нас не так важны сами слова высокопоставленных граждан, а то, что за ними стоит. Дело в том, что в российской экономике сложилась крайне противоречивая ситуация. С одной стороны, внутренние резервы, на которых держится «чудо-баланс», — высокие цены на энергоресурсы, мобилизационные заказы, бюджетное субсидирование — подходят к пределу. Теперь экономика растет вширь, а не вглубь: она производит больше, но не становится богаче.
В 2024 году мы в наших прогнозах описывали Россию как страну, которая «укрепила государство, но не экономику». Сегодня этот диагноз точнее, чем когда-либо. Политически Россия не только не проиграла войну, но и выигрывает стратегически, укрепив свое империалистическое место в мире. Никакой политической изоляции: укрепление отношений с Китаем, диалог с США на равных, отказ следовать навязываемой Европой политике — даже Трамп не просто так не смог до сих пор разрешить конфликт, на который собирался потратить несколько дней. Если с Азербайджаном, Арменией, Камбоджей, Таиландом, Индией, Пакистаном, Израилем и тем более с Сектором Газа — он взаимодействует с позиции силы, навязывая косметическое решение противоречий с выгодой для США, то с Россией такое не удается, как раз-таки благодаря ее на данный момент крайне выгодному месту в мире.
Как мы знаем из классического марксистского труда Ленина «Империализм как высшая стадия капитализма», страны на определенном этапе развития капитализма уже не могут расширять свою экономику за счет включения новых территорий в мировой рынок и вступают в непрерывную борьбу за передел сфер влияния ради защиты собственных прибылей и сохранности системы как таковой.
До 2022 года Россия пыталась интегрироваться в глобальные финансовые потоки через продажу ценных бумаг в иностранной валюте, инвестиции в энергетику и инфраструктуру стран СНГ, частично в Европу и Ближний Восток. После введения санкций и разрыва с западной финансовой системой эта модель была разрушена. В годы СВО российский финансовый капитал не расширился, а замкнулся внутрь. Отток частного капитала за рубеж достиг в 2022 году 252 млрд долларов — это максимальный показатель за всю историю наблюдений, что фактически означало коллапс транснациональной экспансии. Приток иностранных инвестиций сократился более чем в десять раз: с 37 млрд долларов в 2021 году до 3,3 млрд в 2023-м. Но российская экономика адаптировалась и здесь. Экспансия капитала сменилась централизацией и консолидацией: крупные госкорпорации и банки начали концентрировать ресурсы внутри страны, перераспределяя их через государственные фонды, военные заказы и внутренние облигации.
Внешняя активность фактически свелась к региональной переориентации на Восток. Россия не стала экспансировать капитал в новые страны; даже в странах БРИКС эта доля крайне мала. Напротив, она оказалась объектом мягкой финансовой экспансии Китая — через кредиты в юанях, инфраструктурные проекты и соглашения о взаимных расчетах. Размещение облигаций в китайских юанях стало символом изменения: вместо вывоза капитала за рубеж Россия теперь ищет доступ к чужим финансовым ресурсам. Например, в конце октября стало известно, что внутренний китайский рынок откроется для российских энергетических компаний — они смогут размещать на нем облигации, занимая у китайских инвесторов на свои проекты.
Таким образом, финансовая экспансия из-за многочисленных санкций сменилась изоляционистским оборотом капитала внутрь: денежные потоки теперь преимущественно направлены не на внешние рынки, а на поддержание мобилизационной экономики, импортозамещение и военные нужды. Российский капитал стал инструментом экономического выживания — подконтрольным, замкнутым и ограниченным в глобальном влиянии, однако позволяющим стабилизировать внутреннюю ситуацию.
Россия действительно сохранила внешнюю устойчивость и не в последнюю очередь из-за просчета США и европейцев относительно места России. Многие европейские политики считали, что Россия — просто европейская «бензоколонка». Подобное заблуждение имеет в своей основе то, что СССР и впоследствии Россия формировали основу своей экономической стабильности за счет экспорта энергоресурсов.
Однако это чрезмерное упрощение, которое некорректно ни по отношению к СССР, ни к современной России. Россия — не просто «газовая станция», а страна с промышленностью, которая развивается.
На первый взгляд это так:
- объемы оборонного производства выросли более чем на 25 % за два года;
- производство станков, оптики, компонентов и БПЛА демонстрирует двузначные темпы роста;
- во многих сферах работает импортозамещение.
Это рост мобилизационного типа. Он обеспечен не инновациями и конкуренцией, а заказом государства и перераспределением средств из гражданских отраслей. Большинство новых предприятий зависят от госфинансирования, военного спроса и параллельного импорта.
Ключевыми для понимания российских перспектив являются цели российского режима на данный момент. Для сохранения своего существования и дальнейшего обогащения ему жизненно важно балансировать на мировой нестабильности и противоречиях, укрепляя свое империалистическое положение в традициях империалистов старого типа, таких как царская Россия. Это означает отсутствие возможности финансовой экспансии (к которой, например, прибегает Китай) и ставку на меры политического давления и военную экспансию. И нужно совсем оторваться от реальности и надеть розовые очки, чтобы утверждать, что России сейчас не удается этого сделать, что режим слабеет с каждым днем, а его поддержка невысока. Каким же образом России удалось получить максимум выгоды в сложившейся мировой ситуации?
Поворот на Восток
В первое десятилетие 21 века отношения Китая и России развивались слабо: по сути не идя дальше взаимных обещаний о сотрудничестве. Причиной стало не только то, что обе страны разными темпами и с разной степенью успеха встраивались в капиталистическую систему, но и то, что залогом своего успеха они видели ориентацию на западные рынки. Сейчас российские СМИ массово цитируют прозорливость Путина, который в 2012 году, будучи премьер-министром, написал ряд статей о мировой политике и экономике и заявил:
«Убежден, что рост китайской экономики — отнюдь не угроза, а вызов, несущий в себе колоссальный потенциал делового сотрудничества, шанс поймать «китайский ветер» в «паруса» нашей экономики».
Однако если посмотреть статью целиком, то мы увидим, что Путин продолжает:
«Мы должны активнее выстраивать новые кооперационные связи, сопрягая технологические и производственные возможности наших стран, задействуя — разумеется, с умом — китайский потенциал в целях хозяйственного подъема Сибири и Дальнего Востока».
Это подтверждается риторикой того времени в целом: российское руководство не видело в Китае главного стратегического партнера, а лишь регионального соратника. Бонапартистский режим в России всегда пытался лавировать между различными странами, стремясь защищать и удовлетворять интересы собственных монополий и государственного аппарата. И тогда еще он питал иллюзии о возможности раздела мира с Европой и США, с четким разграничением сфер влияния, о G8 и принятии в пантеон империалистов наравне с США.
Однако американский империализм был не готов терпеть такие поползновения: в том числе и конфликт между Грузией и Осетией в 2008 году, в ходе которого Россия ярко продемонстрировала свои амбиции в противовес НАТО. В то же время империализм США продолжал агрессивно расширяться, выражением чего стало объявление на саммите НАТО в Бухаресте о том, что Грузия и Украина получат план членства в НАТО, в чем российский правящий класс увидел для себя смертельную угрозу. К тому же после экономического кризиса 2008–2009 гг. в Москве усилились разговоры о рисках зависимости от Запада. Ситуация усугублялась, и в результате Майдана на Украине в 2013–2014 году и активного вмешательства США в эти события — для создания своей сферы влияния рядом с Россией и размещения военных баз — с иллюзиями относительно Запада Россия распрощалась.
И хотя рынок сбыта нефти и газа (одного из основных столпов экономики) продолжал ориентироваться на Европу еще в течение нескольких лет, Россия приступила к созданию задела на будущее, а именно — к более тесному взаимодействию с Китаем.
В 2014 году состоялись масштабные переговоры между странами относительно взаимодействия в сфере энергетики и торговли оружием. Уже тогда западные санкции дали импульс российско-китайским экономическим отношениям.
Однако Москва не планировала заменить экономическую зависимость от Запада новой зависимостью от Китая. Импортозамещение уже тогда, 10 лет назад, было высшим политическим приоритетом, но Москва опасалась, что китайские товары подорвут конкурентоспособность российской промышленности, и в первую очередь стремилась к прямым инвестициям из Китая. В то же время Китай был заинтересован главным образом в расширении своего экспорта в Россию. Эти расходящиеся интересы означали, что возможности для более глубокой экономической интеграции были ограничены.
Хотя Путин и Си приняли решение о сопряжении Евразийского экономического союза и Экономического пояса Шелкового пути в 2015 году, это не привело к конкретным дальнейшим шагам. В 2018 году было подписано соглашение о свободной торговле между Китаем и ЕАЭС, но оно было «непреференциальным». Это означало, что дело не сдвинулось с мертвой точки. Экономическая интеграция Китая и России была слабой: это демонстрировало то, что правительства обеих стран до последнего не ожидали разрыва России с Западом.
Успехи российско-китайского сотрудничества в основном наблюдались в области экспорта российских природных ресурсов и связанных с ним секторов экономики. По мере того как потребность Китая в сырьевых товарах продолжала расти — пропорционально росту производства, в том числе и более технологически развитого, — российский экспорт угля, сжиженного природного газа (СПГ), металлов, руд, а также сельскохозяйственной продукции резко возрос в период с 2014 по 2022 год.
Что касается китайских инвестиций, то они остаются очень ограниченными и точечными. Среди российских получателей китайского капитала выделяются миллиардеры и деловые партнеры Геннадий Тимченко и Леонид Михельсон. На их компании «Новатэк» и «СИБУР» приходится треть всех прямых китайских инвестиций в Россию, учтенных в CGIT (8,7 млрд долларов США) за период с 2011 по 2023 год. Оба они также получили значительные кредиты от китайских банков.
Завод «Ямал СПГ» компании «Новатэк» получил китайские кредиты в размере 12,1 млрд долларов США и 20% инвестиций в акционерный капитал (Китайская национальная нефтегазовая корпорация (CNPC) инвестировала 1 млрд долларов США), а также еще 9,9% (Китайский фонд «Шелковый путь» инвестировал 1,2 млрд долларов США).
Китайские инвесторы также участвуют во втором крупном проекте «Новатэка» по производству СПГ под названием «Арктик СПГ-2». CNPC и Китайская национальная корпорация морской нефти (China National Offshore Oil Corporation) инвестировали 10% акционерного капитала (около 2 млрд долларов США каждая).
В итоге сейчас мы имеем следующую картину. Каждый год товарооборот между странами бьет рекорды: с 2021 по 2024 год он вырос до $245 млрд (на 67%).
Однако сохраняется и развивается асимметричность партнерства в этой сфере: доля Китая в импорте России — 36,5% (против 3% в 2000 г.), а для Китая Россия остается относительно небольшим партнером — лишь 4% китайского товарооборота (вместо 2,5% до 2022 г.).
Самое интересное кроется в структуре торговли. Россия обменивает топливо (73%), металлы и руды (11%), древесину (4%), агроэкспорт (5%) на оборудование и машины (23%), транспорт (включая грузовики и легковые авто — 21%), электронику (15%). И эта структура за последние годы не меняется — растут лишь объемы. Мы видим, что Россия все больше выступает как сырьевой экспортер, в то время как Китай выступает для нее поставщиком высоких технологий и оборудования.
Это четко видно по автоиндустрии. До 2022 года российский рынок был под контролем западных компаний (Renault, VW, Hyundai и так далее). После их ухода импорт китайских авто вырос в 14 раз — с $100 млн до $1,4 млрд в месяц, и к концу 2024 года Китай занимал 60% рынка.
Ушедшие европейские, азиатские и американские производители и поставщики были очень быстро заменены китайскими брендами. Оставленные автозаводы были частично заняты конкурентами из Китая, правда в виде отверточной сборки. Россия попыталась предложить Китаю решить проблему, разместив производство у себя, но безуспешно, потому что для Китая подобные инвестиции невыгодны, а на авторынке он и так доминирует.
Для КНР важнее опробовать российский рынок в качестве направления экспортной экспансии своих транспортных средств, в том числе и электромобилей. К концу 2024 года китайские легковые автомобили заняли 60% рынка, открыв к настоящему времени более 3000 дилерских центров. Китайские грузовики заняли более 2/3 рынка к концу 2024 года.
В последнее время мы видим, что Россия и Китай сблизились так, как не сближались никогда. Но из-за того, что Россия — поставщик, а Китай — покупатель, и присутствует явная асимметрия, можем ли мы бить в набат и говорить, что теперь Россия станет слабой, зависимой от китайского империализма страной, ее сырьевым придатком?
Импортозамещение
Чтобы понять действительную роль, которую Китай сейчас играет для России, нам необходимо углубиться в тему санкций, точнее — их обхода, и особое внимание уделить тем сферам, за счет которых российская экономика демонстрирует сейчас рост.
В 2023–2024 годах российская экономика росла темпами, опережающими среднемировые (около 4% в год). Санкции однозначно не сработали так, как ожидали в Европе и США, а Путин не оказался политически изолированным. Это произошло как за счет роста военной промышленности и смежных сфер, так и благодаря необходимости импортозамещения. В первую очередь это видно на примере тех сфер, где Россия традиционно получала максимальный доход, а именно — экспорт газа, нефти, нефтепродуктов.
Большинство пакетов санкций были направлены именно на создание проблем с продажей энергоресурсов: будь то ограничения цен на нефть или помехи в работе теневого флота. Однако Россия очень вовремя переориентировала до 80% экспорта нефти на Индию и Китай. За счет этого она сохранила объемы поставок, но потеряла в доходах из-за необходимости дисконтных цен. Для примера: дисконт на российскую нефть после 2022 года вырос с $2–3 до $20–30 за баррель, что означает, что Китай и Индия, будучи основными закупщиками, получили очень выгодные цены.
Что касается экспорта газа, то если до 2022 года Европа потребляла ~150–170 млрд куб. м российского газа в год, то к 2025 году — менее 35 млрд куб. м. Однако и здесь Россия удачно переориентировалась, увеличив продажи Китаю, Турции и, в меньшей степени, другим странам региона — Индии, Пакистану, Бангладеш.
Новый газопровод «Сила Сибири-2» позволит России экспортировать в Китай в сумме около 94 млрд куб. м, и Китай станет главным импортером (сейчас он закупает треть). Нельзя сказать, что Россия компенсирует потерянный европейский рынок, поскольку поставки в Китай будут идти с очень большими скидками (точные данные держатся в секрете, но глава Газпрома уже признал, что они будут очень большими).
В том, что российская экономика не только не потеряла от санкций, но и умудрилась вырасти, Китай сыграл действительно огромную роль. Возьмем несколько сфер. Например, продажа оружия — тоже традиционно сильная сторона российской экономики.
По данным института SIPRI, Россия в 2024 году заняла второе место в мире по экспорту вооружений на сумму 13,75 млрд долларов, при этом ее доля на мировом рынке снизилась. Крупнейшими покупателями российского оружия являются Индия, Китай и Казахстан, а основная часть экспорта (74%) приходится на Азию и Океанию.
Несмотря на западные санкции и торговые ограничения, России удается импортировать компоненты (например, микрочипы), чтобы увеличивать производство оружия для удовлетворения растущего спроса. Вместо компонентов, которые Россия не может приобрести в серую на Западе, используются китайские альтернативы.
Что касается поставок вооружения в сам Китай, то Россия продает Китаю ПВО и истребители, но опасается копирования технологий. По прогнозам экспертов, выгодный для России экспорт будет сохраняться еще в течение 5 лет, после чего Китай сможет заменить его собственными дешевыми разработками на основе российской техники. Тем не менее есть и радикально новые разработки типа «Орешника» и «Буревестника». Сложно сказать, насколько технологически возможно сейчас массовое производство таких ракет, однако то, что подобные испытания позволяют России демонстрировать свои имперские амбиции и подкреплять их, — факт.
Не менее интересная картина в фармацевтической промышленности, которая также демонстрирует устойчивый рост в последние годы, а доля отечественных препаратов превышает 60% (по сравнению с 20% до войны). Однако 75% активных фармацевтических субстанций (АФС) в России импортируются (60% — Китай, 29% — Европа, 17% — Индия), а создать собственное химическое производство и развить его до нужных масштабов слишком затратно.
И самой показательной является авиаиндустрия. Санкции были направлены на то, чтобы Россия пошла по пути иранского сценария: устаревание запчастей, частые аварии, невозможность осуществлять перевозки. Однако этого не произошло, потому что в России: 1) разобрали 25% авиапарка на запчасти (так называемая каннибализация), 2) с помощью серого импорта получают запчасти, в том числе через Китай. А самое главное — российские власти приоритизировали проект МС-21 (российский среднемагистральный узкофюзеляжный пассажирский самолет) и решили сконцентрироваться на его производстве. По прогнозам, за 10 лет возможно полностью заменить авиапарк и избавиться от западной зависимости. Он позиционируется как «локализованный» проект, но на практике 20–30% критических компонентов зависят от импорта, прежде всего из Китая.
Та же картина в сфере IT и высоких технологий. За последние два года произошел существенный рост импорта «электроники» через азиатские маршруты, тот же Китай: ввозится в основном оборудование предыдущего поколения (серверы, СХД, ПК). То есть «дыра» от ухода западных производителей закрыта, но технологически более слабым импортом.
Бросим наш взор на другую классически сильную отрасль для экспорта — сельское хозяйство. Успехи впечатляющие: рекордный экспорт зерна (более 65 млн т в 2024 г.), рост производства масла и удобрений. Но зависимость от импорта сохраняется в семенах (особенно подсолнечник, кукуруза, рапс). Вот наглядный пример: Россия является одним из крупнейших экспортеров рапса. Но сама не в состоянии произвести необходимые семена рапса для дальнейшего засеивания и покупает их. Ограничения генных модификаций также не играют на руку росту отрасли. Аналогичная картина в технике и химии защиты растений. И казалось бы, импортозамещение идет, но в гибридных сортах и биотехнологиях Россия отстает на 10–15 лет.
А что в станкостроении? Прорыв мы увидим только на уровне слов. Производство растет, но 70% деталей — импортные (в основном китайские). Отечественные станки есть, но они не обеспечивают высокую точность для сложных отраслей — авиапрома, микроэлектроники, оборонки.
Таким образом, в сферах, где импортозамещение в целом хорошо работает или демонстрирует потенциал, помощь Китая имеет ключевую роль — будь то собственные китайские разработки и детали или же помощь в параллельном импорте, а то, что за последние годы России удалось не потерять, а даже приобрести в плане экспорта энергоресурсов, — следствие высоких мировых цен на них и переориентации на Китай и другие азиатские страны. Однако, так как дружба империалистов всегда держится на выгоде, то и здесь противоречие изначально заложено в российскую экономику: приобретя в краткосрочной перспективе, сейчас она будет вынуждена продавать своим новым партнерам с очень большими скидками.
Финансы
В России существует режим управляемого курса и ручного контроля инфляции. Центробанк удерживает экономику в «коридоре устойчивости», где стабильность обеспечивается административными мерами, а не рыночными. Контроль за экспортной выручкой и валютными потоками удерживает курс стабильным, но не делает его сильным. Инфляция официально замедляется до 7%, но в сегменте услуг и продовольствия — 10–12%, что сильнее бьет по домохозяйствам, чем номинальная ставка ЦБ.
В результате санкций китайский юань стал единственной резервной валютой для Центрального банка и Министерства финансов России. Санкции вынудили Москву изменить распределение своих резервов, которые теперь будут состоять почти полностью из золота и юаня. Другие незападные валюты нецелесообразны для российского правительства либо из-за слишком высокой волатильности их обменного курса, либо из-за недостатка ликвидности, либо из-за недостаточного развития экономики, обеспечивающей эти валюты.
Министерство финансов изменило бюджетное правило, не только смягчив его для увеличения военных расходов, но и используя золото и юань в качестве единственных ликвидных инвестиций в случае, если цена на нефть поднимется выше 60 долларов. В будущем до 80% ликвидных резервов России в Фонде национального благосостояния будут состоять из юаней. Это дало, опять же, возможность уйти от зависимости от доллара, однако со своими издержками.
Основным инструментом сдерживания инфляции на протяжении последнего года была высокая ключевая ставка. Она сдерживала потребительский спрос и укрепляла рубль, одновременно тормозя инвестиции и рост частного сектора. Укрепление рубля, в свою очередь, стало важным дополнительным фактором сдерживания инфляции цен на импортные товары. Если до 2021 года ЦБ последовательно игнорировал колебания курса рубля и отказывался от валютных интервенций, то после введения санкций политика Центробанка подразумевает активное вмешательство в процессы движения капитала. Так, например, вновь введена обязательная продажа валютной выручки экспортерами. В текущих условиях государству важно поддерживать финансовую стабильность, поэтому курс рубля и контроль инфляции оказались в центре внимания властей.
На практике это означает, что России удалось стать менее зависимой от перипетий западной политики в плане курса рубля, однако более зависимой в этом плане от Китая.
Важным моментом взаимоотношений России и Китая, помимо политического союза, о котором мы поговорим далее, является и то, что России есть что предложить Китаю.
Для Китая Арктика и разработка шельфовых месторождений являются важнейшими объектами интереса — как и для России, которая не может позволить себе исключительно самостоятельную разработку (пример платформы «Приразломной», ведущей шельфовую добычу: самостоятельно вывести ее на массовую добычу она не сможет). Помимо добычи ресурсов в Арктике, вокруг которой сейчас разгорается гонка, Россия и Китай заинтересованы в развитии Северного морского пути. Для РФ — это возможность использовать свой арктический флот, насчитывающий четыре десятка судов и являющийся крупнейшим в мире. Для Китая — иметь более короткий маршрут доставки товаров в Европу.
Помимо этого Россия и Китай сотрудничают в области атомной энергетики уже несколько десятилетий. Крупнейшая атомная электростанция Китайской Народной Республики в Тяньване была построена в 1990-х годах при поддержке российской госкорпорации «Росатом».
В мае 2021 года Москва и Пекин договорились о строительстве еще четырех реакторов для атомных электростанций в Тяньване и Сюйдапу. Россия также помогает Китаю в строительстве быстрого реактора CFR-600, который будет получать топливо от «Росатома». По сравнению с экспортом нефти, угля или газа сотрудничество в ядерной сфере играет лишь незначительную коммерческую роль в российско-китайском энергетическом партнерстве, но является важным в политической плоскости.
Если проанализировать развитие отношений между Китаем и Россией, то мы увидим, что Китаю, в свою очередь, нужна стабильная гегемония в Азии, откуда он сможет проецировать силы и интересы за пределы зоны. Штаты, видя в Китае главного врага, активно этому противостоят в форме тарифных войн и санкций. К тому же Китаю нужна зона безопасности вокруг себя против американского империализма. Это полностью совпадает с мотивами России. Существование текущих режимов обеих стран и удовлетворение их империалистических амбиций сейчас возможно только в политическом тандеме.
Таким образом, сотрудничество с Китаем носит асимметричный и стратегический характер. Объединяет их общее противостояние гегемонии США, что позволяет российскому руководству лавировать в «треугольной дипломатии». Однако в этой игре Россия занимает структурно более слабую позицию. Этот вынужденный союз двух империалистических режимов отодвигает внутренние противоречия российского капитализма, но не решает их.
Безусловно, и для России, и для Китая ключевое — не уровень жизни населения, а описанные выше интересы. И особенно ярко мы видим это на примере проекта российского бюджета.
С 2022 года бюджет России фактически перестроен под мобилизационную модель. Если в 2021 году на оборону и безопасность приходилось около 24% всех федеральных расходов, то в 2024 году эта доля выросла до порядка 40%, а в проекте бюджета на 2025 год военные статьи впервые превысили треть всего роста ВВП, достигнув 10,8 трлн рублей (по данным Минфина). Для сравнения: расходы на образование и здравоохранение вместе взятые в 2025 году составляют менее 6 трлн рублей, то есть почти вдвое меньше, чем на оборону.
Это смещение не временное, а структурное: по данным Минфина, инвестиции государства концентрируются в отраслях, «обеспечивающих национальную безопасность и промышленную независимость», — прежде всего в оборонке, логистике и сырьевом секторе.
Социальные статьи, напротив, растут номинально, но в реальном выражении (с учетом инфляции) снижаются: с 2021 по 2024 год доля расходов на социальную политику в федеральном бюджете сократилась с 29% до 19%. Иными словами, бюджет даже номинально перестал быть инструментом перераспределения в пользу граждан и стал механизмом поддержания военной экономики.
Эта «мобилизационная модель» обеспечивает краткосрочную устойчивость и занятость, но подрывает долгосрочную базу развития — человеческий капитал, образование и здравоохранение. Россия выстраивает экономику, которая умеет финансировать войну и укреплять свое место на международной арене, но все хуже справляется с задачей воспроизводства общества, что выливается в демографический кризис и дефицит кадров, который даже власти уже перестали называть великим историческим минимумом безработицы (менее 3%).
Дефицит кадров в России стал одной из самых острых проблем экономики военного времени, и его корни лежат не только в мобилизации, но и в глубоком демографическом провале. Поколение, родившееся в 1990-е, — малочисленное, и именно оно сегодня должно занимать ключевые позиции в промышленности и науке. По данным Росстата, численность населения трудоспособного возраста сократилась с 76 млн человек в 2010 году до менее 69 млн в 2025-м, и эта тенденция продолжает усиливаться.
По оценке Минтруда, нехватка рабочей силы в 2024 году составила около 4,8 млн человек, особенно остро — в строительстве, транспорте и промышленности. Публично она подается как следствие «бурного развития» экономики, но на деле дефицит вызван не ростом, а высокими потерями трудоспособных мужчин, эмиграцией специалистов, снижением притока иностранной рабочей силы и сжатием образовательной базы. Низкая безработица (есть куда идти и где работать) на какое-то время формирует нетипичную для России ситуацию рынка труда, где конкурируют работодатели, а не работники.
Обычно в таких ситуациях делают ставку на массовое привлечение мигрантов. Однако в России это невозможно, так как, во-первых, это не решит проблему квалификации: мигранты в основном занимают низкооплачиваемые рабочие места, а не инженерные и технические; во-вторых, растущая зависимость от миграционного труда при снижении инвестиций в образование и демографическую политику создает социальную сегрегацию и усиливает внутреннее напряжение, что уже начало происходить. Например, в этом году большое внимание привлекалось к проблеме с детьми мигрантов.
По оценкам МВД, только за 2024 год в российские школы было зачислено более 300 тысяч детей мигрантов, и этот показатель продолжает увеличиваться. Наибольшая нагрузка пришлась на школы Московской, Ленинградской областей и крупных промышленных регионов — где миграция перекрыла естественную убыль местного населения. В результате школы и муниципальные власти столкнулись с перегрузкой классов, нехваткой педагогов и языковыми барьерами, что снизило общий уровень обучения и вызвало недовольство родителей.
Государство отреагировало не системно, а ситуативно и путем запретов: теперь дети мигрантов должны сдавать экзамены для зачисления в школы, а вопросы на них настолько сложны, что даже русскоговорящие с рождения не знают ответа. Однако за счет усиления антимигрантской политики фокус общественного внимания смещается в политически более удобное русло, переводя тревогу общества из экономической плоскости (низкие зарплаты, нехватка мест, сокращение бюджета) в плоскость «культурной угрозы». По всей стране участились рейды МВД на мигрантов, проверки документов, кампании «по наведению порядка», что создает видимость контроля, но не решает системных причин — демографического спада и дефицита рабочих рук.
Проблемы с демографией также решают крайне своеобразно. Аборты не запрещены официально, но по факту во многих регионах практикуется следующее: путем затягивания сроков подготовки результатов анализов, обязательных психологических консультаций женщин ставят в условия, когда сделать аборт в разрешенные сроки они не успевают. Подобные бюрократические меры никогда не приводят к реальному улучшению ситуации с рождаемостью, а лишь ставят женщин в уязвимое положение с потенциальными рисками для здоровья.
Таким образом, не будучи способным улучшить условия воспроизводства рабочей силы без подрыва своих прибылей, российское государство лишь перекладывает бремя кадрового кризиса на наименее защищенные группы рабочего класса. Вместо интеграции мигрантов оно сбивает цену на их труд, задвигая их еще дальше на задворки общества через запреты и полицейский произвол. От молодых работниц же государство требует стать инструментом по производству рабочей силы вне зависимости от их экономической защищенности, ситуации в семье или планов на жизнь.
Средний возраст рабочих в промышленности сегодня достиг 44 лет, а в ключевых секторах — машиностроении и оборонно-промышленном комплексе — превышает 47–49 лет. Это означает, что ядро производственного персонала стремительно стареет, а молодежь не восполняет потери: по данным Минобрнауки, выпускников техникумов и инженерных вузов сейчас примерно на 30% меньше, чем в начале 2010-х годов. Формальный «приток молодых специалистов в оборонку», о котором регулярно сообщают власти, в действительности носит административный характер — это перераспределение уже существующих кадров, а не массовое обновление.
Такой разрыв поколений делает кадровый дефицит главным внутренним ограничителем роста. Он приводит к таким последствиям: зарплаты растут быстрее производительности, что подталкивает инфляцию издержек; предприятия, не имея квалифицированных кадров, снижают требования к качеству, а бюджетные субсидии и оборонные заказы маскируют падение эффективности.
Социальные последствия этого сдвига видны уже сейчас. Например, реальные доходы населения в 2024–2025 годах почти не растут — всего на 1–2% в год при инфляции около 8%. Средняя зарплата увеличивается номинально, но расходы на жилье, продукты, медицину и образование растут значительно быстрее.
Долговая нагрузка домохозяйств на историческом максимуме — 41,7 трлн рублей, что на 32% больше, чем в 2022 году: россияне все чаще берут кредиты не для инвестиций, а чтобы компенсировать падение покупательной способности. К тому же сейчас разрешили выдавать большие кредиты и ипотеки микрофинансовым организациям, что неизбежно приведет к волне банкротств. Показательно, что растет закредитованность молодежи в возрасте до 20 лет. Сильнее всего это заметно на примере кредитных карт — если раньше юными считались 4% держателей кредиток, то к началу этого года их стало более 12%. 1,6% ипотечников в России — граждане в возрасте до 20 лет.
Показательно, что растет закредитованность молодежи в возрасте до 20 лет. Сильнее всего это заметно на примере кредитных карт — если раньше юными считались 4% держателей кредиток, то к началу этого года их стало более 12%. 1,6% ипотечников в России — граждане в возрасте до 20 лет.
Внешне социальная стабильность сохраняется благодаря выплатам мобилизованным, субсидиям и низкой безработице, но под поверхностью формируется хрупкая экономика задолженности и зависимости, где устойчивость поддерживается не ростом, а перераспределением и кредитом.
Доходы от экспорта ресурсов сталкиваются со все большими сложностями и снижаются, при том что бюджет из года в год увеличивается и требует грандиозных вливаний в военную сферу, правительство переводит свой взгляд на единственный для него альтернативный источник получения доходов — население России. И хотя используются в том числе и способы изъятия недвижимости и других «сбережений» когда-то лояльных режиму чиновников и бизнесменов; хотя прогрессивная шкала НДФЛ пополняет бюджет за счет тех, кто зарабатывает в месяц более 200 000 рублей, все же основа для налогообложения — десятки миллионов обычных граждан.
Значимым пополнением бюджета станет увеличение налога на добавленную стоимость (НДС) на 2%. Казалось бы, такая мелочь, хотя по факту это рост на 10% и повторное увеличение спустя всего 6 лет (с 18 до 20%). По оценкам Минфина, только в следующем году это принесет бюджету дополнительные 1,2 трлн рублей. Это та сумма, которую население должно будет уплатить в казну из своих карманов. И при этом товары подорожают не на 2%, а значительно больше, так как многие участники цепочек поставок и производств увеличат стоимость своей продукции и услуг значительно выше, использовав рост НДС в качестве предлога.
Кроме того, государство с 2026 года отменяет льготы по уплате страховых взносов за своих сотрудников для малого и среднего бизнеса — раньше для многих отраслей это было 15%, теперь 30%; привилегии сохранили только IT и мелкие промышленные компании. При таких условиях предприятиям придется повышать цены на свои товары и услуги, не индексировать (а то и урезать) зарплаты сотрудников либо прибегать к сокращению штата. В комплексе с повышением НДС и планомерным снижением пороговой суммы для уплаты этого налога для предприятий в долгосрочной перспективе подобные меры приведут к еще большему сокращению доли малого и среднего бизнеса в структуре экономики и увеличению доли монополистов на рынке. Соответственно, у монополий будет все меньше ограничений для того, чтобы диктовать свои условия и цены потребителям.
В конечном счете дыры в бюджете латаются за счет налогоплательщиков, то есть каждого из нас.
Уровень жизни
Ситуация на рынке жилья в России к 2025 году стала лакмусовой бумажкой неравенства и безысходности для молодого поколения. СМИ пишут, что зумеры предпочитают не стабильность, а свободу, поэтому выбирают аренду жилья вместо покупки, — что до абсурда смешно в своей лживости.
Средняя стоимость квартиры в новостройке в крупных городах всего за четыре года выросла более чем в два раза, при том, что зарплаты за тот же период увеличились менее чем в полтора раза. Средняя ипотека в стране перевалила за 5,5–6 млн рублей, а процентные ставки, даже с учетом субсидий, остаются на уровне 14–17% годовых.
Молодая семья с доходом 120–150 тыс. рублей в месяц тратит на семейную ипотеку под 6% годовых более половины бюджета — это делает покупку жилья финансово невыносимой, а накопление без кредита практически невозможным. Параллельно стремительно дорожает аренда. За последние годы арендные ставки увеличились в среднем на 30–40%.
Таким образом, и покупка, и аренда стали для большинства молодых россиян разными формами одной и той же ловушки — постоянных выплат без перспективы собственности. Власти пытаются интерпретировать это как «изменение ценностей поколения», на деле это вынужденная адаптация к реальности.
Поколение 20–30-летних хотело бы иметь жилье, но не может его себе позволить: индекс доступности жилья (соотношение средней цены к годовому доходу) превышает 6–8 лет работы без учета расходов.
Сейчас мы видим, как формируется новая социальная линия разлома: поколение собственников и поколение арендаторов, где первые — это наследники 1990-х и бюджетные группы с доступом к льготным программам, а вторые — миллионы молодых людей, которые никогда не смогут позволить себе квартиру в собственности.
Это не «выбор нового поколения», а результат того, что экономика перестала обеспечивать базовую социальную лестницу, и жилье из символа стабильности превратилось в символ недостижимости.
Аналогичную картину мы видим в российской системе здравоохранения: она стала окончательно двухуровневой — формально бесплатной, но фактически платной, где качество и доступность помощи напрямую зависят от кошелька.
Отменять бесплатную медицину государство не будет — это социально взрывоопасно, ведь система ОМС выполняет не только лечебную, но и политическую функцию: делает малоимущих зависимыми от хотя бы какой-то поддержки со стороны государства. Однако за последние годы «бесплатный» уровень стал минимальным и все менее функциональным.
Официально расходы на здравоохранение составляют около 4% ВВП, что даже по меркам капиталистических стран с сопоставимым уровнем дохода (6–8% ВВП) является крайне низким показателем. Однако и в этих странах здравоохранение остается товаром, недоступным для широких слоев населения. Кризис медицины в России — не исключение, а закономерное проявление капитализма, при котором здоровье людей приносится в жертву прибыли и военным расходам. Затраты на медицину сократились почти на 15%, в то время как военные расходы выросли в два раза. И проект бюджета на 2026–2028 годы лишь закрепляет эту тенденцию.
На практике бесплатной остается лишь экстренная и первичная помощь, а все, что связано с диагностикой, лечением хронических болезней и профилактикой, давно перешло в платный сегмент.
В онкологии пациенты часто вынуждены покупать лекарства самостоятельно — из-за перебоев с госзакупками. В стоматологии более 90% услуг платные, в офтальмологии и кардиологии «бесплатное лечение» означает месяцы ожидания в очереди. Психиатрия и психотерапия фактически исключены из ОМС, а качественные анализы, МРТ, плановые операции, реабилитация — стали нормой лишь для тех, кто может заплатить.
В качестве примера продемонстрируем ситуацию в гинекологии. Женщины имеют право бесплатно вести беременность и рожать. По факту те, у кого есть возможность, предпочитают заключать контракты на оказание платных услуг. Причины этого — в качестве оказываемых медицинских услуг. Процесс родов зависит от множества факторов, в том числе психологического состояния женщины. Акушеры-гинекологи не имеют возможности оказывать необходимое внимание по ОМС из-за загрузки (например, чтобы предоставить обезболивание, необходимо постоянно наблюдать за состоянием женщины, что невозможно в таких условиях), поэтому фактически у женщины две опции: 1) родить максимально болезненно и, надеясь на удачу, получить как минимум психологическую травму — но бесплатно; или 2) иметь возможность гарантированного обезболивания (эпидуральной анестезии) и комфортной обстановки — но заплатив кругленькую сумму. Для государства улучшение услуг по ОМС не имеет смысла, потому что необходимо сократить загрузку врачей и улучшить условия их труда, а в итоге выгоды не будет никакой: результат — появление ребенка — одинаков в обоих вариантах. А то, что женщины, родившие более комфортно и с минимумом последствий для здоровья, с большей долей вероятности пойдут рожать второго и третьего ребенка и тем самым демография улучшится, — вопрос будущего и инвестиций; а, как мы видим, российское государство не ставит это в приоритет.
Осознавая риски открытого недовольства, оно переводит дискуссию в риторику «оптимизации» и «эффективного распределения средств». Но по сути речь идет о свертывании социальной функции медицины: все больше больниц закрываются в малых городах, а на одну поликлинику в сельской местности приходится до 15–20 тысяч жителей.
Таким образом, Россия движется к модели, где формально бесплатная медицина существует, но не лечит. Она сохраняется как политический символ, в то время как реальное здоровье населения становится частной ответственностью и рыночным товаром. Это формирует новый социальный водораздел: между теми, кто может позволить себе лечиться, и теми, кто просто имеет право на бесплатную, но бесполезную медицинскую помощь.
Давайте посмотрим на социальную помощь уязвимым категориям населения.
Одним из первых пунктов российского национального проекта «25 поводов для гордости» объявлен материнский капитал.
«Программа материнского капитала, ставшая настоящим символом государственной поддержки российских семей. Программа была запущена в 2007 году. С тех пор ее получили более 14,6 миллиона российских семей. Материнский капитал предоставляется при рождении или усыновлении второго ребенка, а с 2020 года — уже первого. Средства можно направить на улучшение жилищных условий, образование детей, накопительную пенсию матери, а также на адаптацию детей с инвалидностью. Размер выплаты с 1 февраля 2025 года составляет 690 267 рублей на первого ребенка и 912 162 рубля — на второго (если за первого капитал еще не выдавался)», — гордо объявляют на сайте.
Что мы имеем по факту: материнский капитал можно потратить на ежемесячные выплаты в случае малообеспеченности, реабилитацию при проблемах со здоровьем, улучшение условий жизни. Можете себе представить, насколько хватит этих сумм при серьезных проблемах.
В большинстве же случаев потратить маткапитал люди имеют возможность на взятие ипотеки, образование ребенка или пенсию женщине. К моменту поступления в вуз ребенка эта сумма обесценится и превратится в «тыкву» — так же, как и к моменту выхода матери на пенсию. Что касается ипотеки, то при описанных выше ценах на жилье примерный расклад для молодой семьи выглядит следующим образом: они могут потратить маткапитал на первоначальный взнос и взять остальную сумму в кредит под 6%. Это крайне выгодно при обычной ставке в 12–15%. Однако есть нюанс. Для первоначального взноса за небольшую однокомнатную квартиру в столицах (далеко не в центре города) необходимо 2–3 млн рублей. То есть молодой семье уже нужно иметь несколько миллионов в кармане, чтобы прибавить к ним маткапитал. Далее им необходимо ежемесячно отдавать банку около 100 000 рублей — чуть меньше, если квартира в еще не построенном жилье, но тогда им необходимо будет платить за аренду. Квартиру можно купить только в новостройке, обычно без ремонта. Подводя итог: чтобы воспользоваться маткапиталом, нужно уже иметь более чем средний достаток и на ближайшие 20 лет оказаться в долговой кабале.
Российская система образования за последние годы повторяет судьбу здравоохранения — формально бесплатная, но фактически деградирующая и все более платная по содержанию. Отменить бесплатное обучение государство не может — это одна из последних «социальных скреп», обеспечивающих лояльность населения.
Формально происходящее сейчас подается как попытка «вернуть престиж рабочим профессиям» и «адаптировать образование к запросам экономики». Но по существу это — реакция на стремительный обвал предложения квалифицированных рабочих и инженеров, который система высшего образования сама уже не может компенсировать.
В последние два года государство усилило прямое административное вмешательство в распределение образовательных потоков. На фоне нарастающего дефицита рабочих кадров и инженерных специальностей власти начали целенаправленно «перенаправлять» абитуриентов от крупных университетов и гуманитарных факультетов в колледжи, техникумы и региональные вузы, ориентированные на прикладные и рабочие профессии.
Столкнувшись с последствиями логики свободного рынка, они запустили такие меры, как федеральный проект «Профессионалитет», подразумевающий создание образовательно-производственных кластеров, то есть партнерство колледжей/техникумов + предприятий + региональных властей. Это дает возможность предприятиям участвовать в формировании образовательных программ, определять, какие специальности нужны, влиять на учебную базу так, чтобы образование шло «под спрос». Увеличивается количество бюджетных мест в колледжах: за год оно выросло на 68 тыс., достигнув 850 тыс. Из них 56% — это места для технических и инженерных специальностей. С 2025 года Минобрнауки получило право запрещать вузам принимать контрактников, если средний балл поступающих менее 50 по ЕГЭ. Это означает, что вузы не могут брать абитуриентов с низкими результатами даже за деньги.
Также правительство стало перераспределять бюджетные места по направлениям подготовки. Приоритет отдается инженерным, сельскохозяйственным, медицинским и естественно-научным специальностям при сохранении прежнего числа бюджетных мест — согласно прогнозу Минтруда России о потребностях экономики в кадрах. Вводится ограничение числа направлений обучения по льготному кредиту. Правительство будет определять список программ и специальностей высшего образования, по которым установит предельное количество мест для приема на платную форму обучения. К тому же правительство ограничило перечень профессий, специальностей, направлений подготовки, для обучения на которых будет возможно взять льготный кредит.
Фактические правящие круги российского государства признают неэффективность и слабость принципов свободного рынка в области образования. Но при более внимательном рассмотрении становится также отчетливо видно всю узколобость неподотчетной и оторванной от жизни простых людей бюрократии и сверхбогатых собственников. Под прикрытием лозунгов о «возвращении престижа рабочим профессиям» и «адаптации образования к запросам экономики» происходит стратификация образования, начавшаяся с реставрации капитализма в России и усиленная административными мерами со стороны государства. Молодежь из трудящихся семей ставят перед фактом — высшее образование все больше становится привилегией узкой группы обеспеченных граждан, в то время как всем остальным нужно идти и спасать экономику.
Делать это им придется в условиях сохранения постоянных переработок, формально растущих зарплат, но на деле съедаемых реальной инфляцией на товары и услуги. Никаких улучшений в этом направлении государство не предлагает. Люди из высоких кабинетов говорят, что за кризис платят все, но на деле мы видим, что именно бедные несут на себе всю тяжесть его последствий, пока крупный бизнес освобождается от налогов и продолжает увеличивать свою прибыль.
Однако уровень и доступность качественного образования стремительно снижаются: число школ с современным оборудованием, кружками и дополнительными программами не превышает 25–30% от общего числа, а в малых городах и селах образование все чаще сводится к минимальному набору предметов, без учителей физики, химии и иностранных языков.
Финансирование образования в России, формально сохраняя долю в районе 3–4% ВВП, на деле хронически недостаточно и продолжает сокращаться в реальном выражении из-за инфляции и перераспределения средств в пользу военных статей. Рост номинальных зарплат учителей отстает от роста цен, а качество образования падает. Проблема не в том, что нынешнему государству «не хватает денег», — проблема в том, что при капитализме образование не является общественным благом, а становится услугой, доступность которой определяется платежеспособностью.
На уровне высшего образования усиливается стратификация. Элитарные университеты (МГУ, ВШЭ, СПбГУ) остаются витриной, где обучение финансируется выборочно и где формируется слой управленческой и IT-элиты. В то же время региональные университеты теряют преподавателей и студентов — по данным Минобрнауки, за 10 лет число преподавателей в провинциальных вузах сократилось на треть, а выпускников инженерных и технических специальностей — на 30%.
Власти говорят о «новой экономике знаний», но на практике формируется экономика образовательных барьеров: чем дальше регион от центра и чем беднее семья, тем выше вероятность, что ребенок не поступит в престижный вуз, а получит лишь формальный диплом без реальных шансов на карьеру.
Таким образом, образование в России все больше становится механизмом воспроизводства неравенства, а не социальным лифтом. Оно сохраняет внешний облик массового и доступного, но превращается в услугу по обеспечению статуса для одних и базового выживания для других. И если здравоохранение сегодня определяет физическое выживание общества, то состояние образования показывает, что воспроизводство знаний и кадров — уже под угрозой.
Фактически мы видим попытку «ручного планирования», направленную на экстренное наращивание занятости в промышленности, строительстве и смежных секторах.
Однако подобный подход порождает характерные эффекты бюрократического управления: не инвестиции в качество образования, а перераспределение потоков людей сверху. В результате начинает формироваться новая административная стратификация: часть молодежи получает доступ к престижному образованию, а другая — вынужденно направляется в рабочие специальности не как осознанный выбор, а как следствие кадровой политики государства.
Что же с пожилыми людьми? Пенсионная система в России давно перестала выполнять свою базовую функцию — обеспечивать достойную старость. Средняя пенсия, по данным ПФР, на 2025 год составляет около 23 тысяч рублей, что лишь немногим выше черты бедности (15–17 тыс.) и не покрывает даже базовых расходов в крупных городах. При этом реальный рост пенсий отстает от инфляции: номинальные выплаты ежегодно увеличиваются на 5–6%, тогда как рост цен на продукты, лекарства и услуги стабильно превышает 8–10%.
В итоге пожилые люди объективно беднеют, а пенсионная реформа 2018 года, увеличившая возраст выхода на пенсию, лишь усугубила недоверие и усилила ощущение социальной несправедливости. Фактически пенсионная система, как и другие социальные сферы, перешла на режим выживания. Государство балансирует между двумя задачами — удерживать расходы бюджета и избегать массового социального взрыва. Для этого используются точечные механизмы: единовременные выплаты, индексации «по отдельным категориям», но системного повышения пенсий не происходит.
Одновременно снижается доля работающих, кто делает взносы в Пенсионный фонд, а число пенсионеров продолжает расти — демографические ножницы, которые в долгосрочной перспективе делают систему финансово неустойчивой. Пенсия в современной России все меньше воспринимается как гарантированное право и все больше — как доплата к выживанию, которую нужно дополнять подработками или помощью от детей. Таким образом, пенсионеры становятся наиболее уязвимым слоем населения, а государство — из гаранта социальной защиты превращается в администратора минимальных выплат.
Вопрос о пенсиях также касается и лиц с инвалидностью. Все граждане с группой инвалидности (от I до III), а также с категорией ребенок-инвалид, при учете всевозможных выплат получают около 40 тысяч рублей, что еле-еле покрывает базовые потребности, а ипотечный платеж — вовсе нет. Особенно это касается людей с первой группой инвалидности, которая влечет за собой полную недееспособность. Кроме того, индексация подобных пенсий отстает от темпов инфляции.
Одновременно формируется противоположный полюс социальной политики — система преференций для участников специальной военной операции и их семей. На фоне сокращения социальных расходов и стагнации пенсий именно эта группа становится новым приоритетом государства.
По данным Минфина, совокупные расходы на выплаты участникам СВО, компенсации раненым, семьям погибших и мобилизованных в 2024 году превысили 1,4 трлн рублей — больше, чем все расходы на здравоохранение. Участники СВО получают льготную ипотеку под 2–3%, налоговые каникулы, приоритетное трудоустройство, а их дети — внеочередное поступление в вузы и бесплатное обучение. В результате формируется новая, фактически привилегированная социальная группа, которая в условиях обеднения населения становится опорой режима и символом «справедливости» в военном контексте.
Таким образом, усиливается неравенство — между различными слоями рабочего класса, а заодно происходит перевод части рабочего класса в мелкую буржуазию. Безусловно, это затрагивает небольшую привилегированную часть рабочего класса (людей с заработной платой более 200 тыс.; например, менее 12% от общего числа занятых), однако на этом примере четко видно усиливающееся расслоение. Как мы уже писали ранее, один из ключевых моментов — это владение жильем. Те, кто хочет какой-то стабильности и имеет достаточный заработок, берут ипотеку, а в дальнейшем формируется устойчивый слой людей, кто владеет недвижимостью и сдает ее в аренду, превращаясь в рантье — даже при условии наличия обычной работы. И присоединение к этой категории становится все более проблематичным с каждым годом. Например, уже с 2026 года государство планирует дифференцировать ставки: ту же льготную ипотеку под адекватный процент будут получать семьи с 2–3 детьми. Чем больше детей — тем меньше ставка. Или же участие в СВО как социальный лифт и, опять же, возможность купить жилье, жить в нем или сдавать.
Мы видим, что государственная система перенаправляет ресурсы из базовых сфер — образования, медицины, пенсий — в военную социальную систему и размывает принципы декларируемого ранее социального государства: граждане теперь равны не по праву, а по заслугам перед государством, определяемым политически.
Таким образом, в современной России пенсионеры и участники СВО символизируют две стороны одной медали. Первые — остаток «старой» социальной модели, где государство обещало заботу, вторые — элемент новой модели, где забота предоставляется выборочно, в обмен на лояльность и участие в поддержании системы. Социальная политика перестает быть всеобщей и становится инструментом политического управления — это важнейшая характеристика нового этапа нашей жизни.
Перспективы политизации
Формально власти продолжают говорить о «поколении возможностей», цифровизации и «новом патриотизме», но реальные данные показывают обратное — разочарование, апатию и постепенное выгорание человеческого капитала.
По данным ВЦИОМ и «Левада-центра» уровень доверия к идее социальной справедливости среди молодежи рекордно низкий: 64% молодых россиян считают, что «успех в России зависит не от способностей, а от связей», а не более 20% верят, что труд и образование могут обеспечить достойную жизнь.
Это не просто поколенческая циничность, а реакция на социальную структуру, в которой лифты — образовательный, профессиональный и социальный — практически заблокированы. Отсутствие доступного жилья, рост расходов на медицину и образование, а также закрытость управленческой системы формируют у молодых людей ощущение жизни без горизонта.
Около 40% молодых специалистов заявляют о намерении эмигрировать или работать на иностранные компании дистанционно — не из антипатриотизма, а из прагматизма: они не видят перспектив внутри страны. Проблема усугубляется тем, что регионы становятся «донором» кадров и рекрутинговой базой для мобилизации, а служба в зоне СВО превращается в суррогат социального лифта: для части молодых мужчин это единственный способ быстро получить доход, статус и льготы, пусть и ценой высокой смертности и травматизации.
Анализ социологических данных и бюджетной политики показывает, что поддержка СВО среди населения остается стабильно высокой. Это объясняется не только информационной мобилизацией, но и развернутой системой материальных и социальных стимулов: ростом выплат контрактникам, расширением льгот для участников СВО и их семей, приоритетным доступом к трудоустройству, образованию и социальной поддержке. В совокупности эти меры формируют широкую прослойку населения, чье текущее экономическое положение напрямую или косвенно связано с продолжением военных расходов, что способствует поддержанию лояльности и снижает уровень открытого социального недовольства.
Такой сдвиг имеет долгосрочные последствия. Россия не теряет человеческий капитал мгновенно — он постепенно выгорает, превращаясь в ресурс для удержания текущего порядка.
Молодежь не становится политически активной в классическом смысле, но ее деполитизация — это форма отчуждения, а не согласия. Пока государство воспроизводит модель неравенства и патернализма, новое поколение формирует внутреннюю эмиграцию — жизнь в тени, вне политики, вне доверия, что в долгосрочной перспективе делает общество социально инертным, но взрывоопасным.
О политической инертности общества лучше всего говорит текущая ситуация в рабочем движении. Рабочее движение в России в 2024–2025 годах переживает парадоксальное состояние — рост локальных конфликтов на фоне отсутствия массовой самоорганизации.
По официальным данным Роструда, число зарегистрированных трудовых споров и коллективных обращений выросло на 30–35% по сравнению с 2021 годом, но при этом число забастовок остается минимальным — менее 20 в год. Попытки защищать себя индивидуально в суде остаются для большого слоя работников предпочтительнее коллективных действий и организации.
Основная борьба сместилась в неформальную плоскость: корпоративные петиции, краткосрочные приостановки работы, протесты на уровне предприятий, которые фиксируются независимыми инициативами вроде «Забасткома» и региональных профсоюзов.
По их данным, только за 2024 год по стране прошло более 200 локальных акций, причем свыше половины — в промышленности, строительстве и транспорте. Главные требования рабочих — выплата задержанных зарплат, индексация, улучшение условий труда и сокращение сверхурочной занятости. Политические лозунги практически отсутствуют — движение остается социально-экономическим, но не политизированным. Властям удается гасить конфликты «точечно»: где-то выплатами, где-то административным давлением, где-то страхом уголовного преследования.
Однако даже в такой подавленной форме рабочее движение стало барометром напряженности: в оборонке растет выгорание, рабочие жалуются на переработки и низкие расценки, а в гражданской промышленности и строительстве усиливаются структурные противоречия — между ростом заказов и дефицитом кадров.
Власти пытаются компенсировать недовольство ростом номинальных зарплат: по данным Росстата, средняя оплата труда в промышленности выросла на 15% в 2024 году, но реальные доходы из-за инфляции повысились лишь на 2–3%.
Рабочее движение в России не исчезло — оно фрагментировано, деполитизировано и локализовано, но накапливает социальную энергию, особенно в секторах, где нагрузка максимальна — в оборонной промышленности, транспорте и энергетике. Пока эта энергия не имеет организованного выхода, а трудовые конфликты решаются частично в пользу работников, что не способствует росту радикализации. Особенно это характерно для секторов, где нагрузка максимальна — в оборонной промышленности, транспорте и энергетике. При сохранении экономического давления и падении реальных доходов среди рабочего класса начнет прорываться накопленное недовольство.
Коммунистическая партия Российской Федерации (КПРФ), долгое время считавшаяся главной «системной оппозицией», к 2025 году превратилась в индикатор политической стагнации, а не ее преодоления. Общий кризис рабочего движения отражается и на ней.
Формально партия сохраняет второе место в политической системе России, но ее реальное влияние — и электоральное, и организационное — сокращается. На последних муниципальных и региональных выборах КПРФ в среднем набирала от 9 до 12% голосов, что ниже результатов десятилетней давности (15–20%). Количество депутатов-коммунистов в региональных парламентах за этот период снизилось почти на треть, а число активных первичных отделений — на 25%. По данным самой партии, средний возраст ее членов превысил 55 лет, а молодежные организации, включая ЛКСМ, теряют активность и численность. В 2024 году, по оценке независимых исследователей, доля членов младше 35 лет не превышала 10–12%.
Причины — структурные и политические. Во-первых, КПРФ, как и другие «старые» партии, институционализирована в системе власти: она участвует в выборах, но не в борьбе за власть. Ее руководители все чаще воспринимаются не как оппозиционеры, а как часть управляемого баланса. В условиях СВО она фактически пошла на одностороннюю капитуляцию перед режимом, о чем практически прямо заявила во время прошедших президентских выборов. Во-вторых, партия не сумела обновить язык и повестку — молодое поколение не видит в ней ответа на вопросы о социальной справедливости, правах работников, экологии и будущем.
На данный момент на фоне экономического кризиса и социальной поляризации рабочий класс не становится массово левым, а скорее — апатичным. Социальное недовольство не превращается в политическое, а протестный потенциал выражается в индивидуальных формах — эмиграции, цинизме, дистанции от политики.
Что касается других левых организаций, то они оказались или разгромлены, или расколоты. По большей части несистемные левые переживают логичный в текущих условиях кризис: наиболее адаптировавшие тактику сохраняют численность в несколько сотен человек. Что касается многочисленных новых проектов широколевых или организаций «нового типа», они настолько малочисленны, что редко превышают пару десятков человек. Те же, кто находится в эмиграции, настолько оторвались от российской действительности, что пускаются в нереалистичные крайности в попытке произвести анализ.
Однако если рабочий класс не идет влево, идет ли он вправо? Это можно подумать, начитавшись новостей о «Русской общине» и тому подобных инициативах. Однако российское общество в целом не «правеет» в идеологическом смысле, а смещение в сторону консервативного патриотизма, навязанного сверху, возможно лишь при апатии снизу. Это не рост осознанного правого движения, а усиление социального конформизма на фоне войны, пропаганды и экономической нестабильности.
Молодежь при этом — не более правая, чем 10 лет назад, но и не более левая. Она политически размыта, аполитична и устала от идеологий. По данным ВЦИОМ и РАНХиГС, среди россиян до 30 лет: лишь 7–8% идентифицируют себя с «либералами», 6–7% — с «левыми» и около 20% — с «патриотами» (в том числе военизированного типа). Остальные просто не видят себя в политических категориях вовсе.
С ростом милитаризации и давлением пропаганды часть молодежи тяготеет к новому консерватизму, но это не идеологический выбор, а форма адаптации — быть «лояльным», чтобы выжить и получить хоть какие-то перспективы. Пример «Русской общины» и схожих национал-патриотических движений показывает, что они остаются маргинальными по численности, но получают диспропорционально большое медийное внимание и поддержку властей, поскольку создают образ «активной молодежи», поддерживающей СВО и идею «русского мира». Такие структуры существуют не как массовое движение, а как инструмент мобилизации и контроля — они работают в вузах, на митингах, часто получают гранты или прямое финансирование от Росмолодежи и администрации президента.
На бытовом уровне молодежь не «правеет», а уходит в частную жизнь, занимаясь карьерой, IT, фрилансом, блогами, волонтерством — всем, кроме политики. Но это не значит, что идеологического вакуума и запроса нет и что подобная ситуация будет долгой: в отсутствие реальной левой альтернативы консервативные нарративы — о «традициях», «патриотизме», «нормальности против хаоса» — становятся фоном, не убеждением.
Заключение
Россия в 2025 году — страна, которая научилась жить в условиях давления. Экономика пережила санкционный шок и структурную перестройку после 2022 года, и по всем описанным нами фактам мы видим, что в ближайшие два–три года она сохранит устойчивость.
Эта устойчивость — не результат реформ или инноваций, а следствие комбинации трех факторов:
- наследия советской индустриальной базы;
- остаточного потенциала научно-технических кадров;
- экономической «подушки» в виде экспортных доходов и растущей связки с Китаем и т. д.
Рост ВВП сохраняется, но его природа изменилась. Это не интенсивное развитие, а экстенсивный рост «экономики осады», поддерживаемый государственными заказами (ВПК), перераспределением средств и потребительским спросом на фоне социальных выплат. Такой рост укрепляет государственно-монополистический капитализм, но подрывает базу для долгосрочного развития — человеческий капитал и гражданские отрасли.
Россия выстояла не потому, что стала сильнее, а потому, что сумела временно конвертировать старые ресурсы в инструмент выживания и развития военной сферы. Сохранив военную промышленность, энергетическую инфраструктуру и систему государственного контроля, режим построил модель мобилизационного капитализма, где рост обеспечивается перераспределением — от граждан к оборонным и сырьевым секторам.
Экономика адаптировалась к санкциям через вторичные цепочки импорта, «серый» реэкспорт и опору на китайские технологии, валюту и финансовые инструменты. Но в этой зависимости уже заложено ограничение: Китай получает рынок сбыта, влияние и политический рычаг, а Россия — возможность поддерживать производство и армию, не имея реальных стимулов к индустриализации.
В краткосрочной перспективе эта система останется стабильной — благодаря высоким госрасходам, военным заказам и административному контролю.
Ситуация со специальной военной операцией остается ключевым фактором, определяющим не только политическое будущее России, но и экономическую устойчивость ее модели. На данный момент (конец 2025 года) война находится в затяжной фазе позиционного истощения, где ни одна из сторон не может достичь решающего перелома путем резкого военного наступления.
Фактически это война на истощение экономик, однако Россия остается в выигрышном положении. Россия сохранила способность вести боевые действия за счет мобилизации промышленности, роста оборонных расходов и сохранения внутреннего контроля, и хотя ресурсная база этого противостояния имеет предел, у Украины ситуация с экономикой в разы хуже. Украина полностью зависима от внешней помощи (ЕС, США, МВФ). Собственный ВВП упал более чем на треть, налоговая база слабая, а бюджет на 50–60% зависит от внешних дотаций; уровень жизни населения упал радикально, а мотивации воевать у людей нет, ведь даже социальная поддержка семей военных в ужасающем упадке.
В краткосрочной перспективе — 1–2 года — военная машина России сохранит боеспособность. Оборонно-промышленный комплекс работает в режиме перегрузки: выпуск снарядов, дронов и техники вырос кратно, военные предприятия обеспечивают миллионы рабочих мест, а сама война стала своеобразным «экономическим двигателем», поддерживающим занятость и производство.
Эта модель мобилизационного равновесия позволит России удерживать фронт, особенно при продолжающейся поддержке Китая, Ирана и ряда стран, которые обеспечивают поставки компонентов и обход санкций. И мы видим, что, несмотря на попытки Трампа договориться с Китаем, Японией, Индией и странами СНГ в обход России, заручившись их поддержкой, это не привело к реальным результатам. В первую очередь потому, что одному из крупнейших растущих империалистов — Китаю — выгодно не договориться с США на их условиях, а диктовать свою политику путем экспансии финансового капитала и наличия России как стабильного союзника в регионе. Сохранение российского режима в текущем виде критически важно для Китая: он заинтересован в этом.
В долгосрочном плане главная угроза для режима — не военное поражение, а внутреннее истощение экономики и общества. Однако это истощение следует рассматривать не изолированно, а в контексте войны на истощение обеих сторон. Украина уже сегодня находится в глубоком экономическом и социальном кризисе, ее экономика разрушена, а население деморализовано. Россия, обладая большими ресурсами и поддержкой Китая, может дольше выдерживать такую войну, но цена будет та же — постепенная деградация гражданских отраслей, социальной сферы и человеческого капитала.
Что касается России, то она в уникальной ситуации. Мировая нестабильность поддерживает стабильность внутри страны. Это создает новый тип стабильности — стабильность в осаде, которая может продлиться дольше, чем сама война, потому что милитаризованная экономика с высоким уровнем государственной централизации способна не допустить резкого ухудшения уровня жизни, а делать это постепенно. Граждане будут продолжать финансировать сохранность режима за свой счет, поддерживая его, так как любая неподдержка режима в их восприятии будет приводить к потере имеющегося комфорта.
Режим балансирует на мировой нестабильности — на ценах на нефть, конфликтах на глобальном Юге, противостоянии Китая и Запада — и пока этот баланс сохраняется, он обеспечивает России временный иммунитет от краха.
Но этот иммунитет не вечен. Экономика, построенная на мобилизации и изоляции, может существовать, но не развиваться. Советская индустриальная инерция и поддержка Китая продлевают жизнь системе, но не дают ей будущего.
Однако в долгосрочной перспективе (и мы видим это на примере всех сфер) без смены курса и реинвестиций в человека, науку и производство через несколько лет начнется медленное оседание — не коллапс, а затухание.
Но главная проблема заключается в том, что без смены общественно-экономической системы, без национализации ключевых отраслей и перехода к плановой социалистической экономике и, самое главное, — рабочей власти — никакие «реинвестиции» не спасут Россию от системного кризиса. Капитализм в его империалистической стадии не способен реинвестировать в человека — он может лишь истощать ресурсы, что и подтверждается текущей динамикой.
И в этом главный парадокс российской модели: она умеет выживать в кризис, но не умеет жить вне кризиса.
Что делать?
Почему же в текущих условиях мы считаем, что все не безнадежно для левого движения?
Причина — в закономерности исторического развития. Противоречия, накопившиеся в мировой капиталистической системе, уже прорываются наружу. А российский режим сохраняет временную стабильность, но это не может быть вечным. Пусть классовое сознание у большинства рабочего класса пока спит, поддерживая режим своей апатией, так как трудящиеся считают, что лучше стабильность, чем ужасы революции. Но небольшая часть трудящейся молодежи каждый день все больше осознает отсутствие перспектив.
Более того, постепенно эта прослойка будет увеличиваться. Именно на молодежь правящий класс будет перекладывать бремя стагнации и мирового кризиса капитализма. Кадровый дефицит в промышленности и строительстве приводит к тому, что именно молодых работников уже сейчас массово втягивают в переработки, низкоквалифицированные участки производства и наиболее тяжелые режимы занятости. Делается это не через улучшение условий труда и не через улучшение условий жизни, а с помощью административных мер.
Такое же давление оказывается и будет оказываться еще больше. Власти уже сейчас говорят о важности удержания молодежи под своим влиянием и контролем. Но от слов они переходят и к делам, вводя все больше ограничений, лишая молодежь любых — несанкционированных государством — возможностей для выражения своего недовольства удушающей политикой.
Однако, в отличие от старшего поколения, у молодежи нет накопленной политической усталости и цинизма. Более того, она не будет страдать от иллюзий в отношении системы в ее «вечном постоянстве». Сама жизнь продемонстрирует молодым людям, что при существующем порядке у них не будет настоящей жизни. Вместо нее — лишь работа на живущих в своем собственном мире эксплуататоров. Потому среди них сильнее всего виден запрос на справедливость, социальные лифты, свободу самовыражения и жизненные перспективы.
Поэтому мы в первую очередь обращаемся к наиболее передовым, наиболее близко подошедшим к нам в идеях и желающим встать на путь борьбы за коммунизм студентам, школьникам и молодым работникам.
Многие из них не политизируются активно, потому что у них нет:
- понимания собственных идей и их систематизации;
- информации о существующих способах борьбы.
Наша задача — найти этих людей, поговорить с ними и убедить в правильности нашего анализа, перспектив и прогнозов.
Наша задача — пробить переизбыток ненужного информационного интернетного мусора в головах людей своими идеями путем непосредственного личного общения.
Мы уже видим, что это происходит. Многие из наших товарищей присоединились после продаж газет, посещения наших мероприятий и живого общения с членами партии.
То, что нас еще мало, — это только начало и возможность вместе построить реальную политическую силу.
Потому что нам бы хотелось увидеть при своей жизни:
- НЕ дипломатические поездки Трампов и им подобных;
- НЕ войны и трагедии мирового масштаба;
- НЕ долговое рабство ради жилья и образования;
- НЕ растущее неравенство и разделение людей.
Мы хотим увидеть при своей жизни социализм и построение нового общества. В экономике уже есть все возможности для этого. Знания человечества позволяют радикально улучшить жизнь, но это невозможно, пока все делается в интересах немногочисленных элит.
И именно поэтому, несмотря на всю апатию и политическую стагнацию, мы можем сосредоточиться в эти годы на ежедневной, трудной работе по строительству кадровой партии. А история продемонстрирует нашу правоту потомкам!
Принято 1 марта 2026 года