Мы много говорим о наследии Маркса, Энгельса, Ленина, Троцкого, изучаем их теоретические труды и исторический опыт. Внимательно рассматриваем ошибки и наследие Четвертого Интернационала, тенденцию Militant, анализ Теда Гранта. Иногда возникает ощущение, что после высылки Троцкого заграницу в 1928 году, все самые важные события троцкистского движения на много лет покинули СССР. Однако на самом деле в 1928 году началась одна из самых трагичных страниц в истории нашего движения, которая дает нам представление о героической борьбе наших предшественников, о самой сути нашей традиции, о последовательности политических взглядов даже в самых тяжелых условиях. Сталинизм сделал все возможное, чтобы эти страницы истории были забыты, искажены, и мир никогда не узнал о борьбе троцкистов в подполье после 1928 года против вырождения партии и контрреволюции. Он украл их идеи, оболгал их деяния, покрыл имена позором. Но историческую правду невозможно спрятать, даже обладая всей полнотой государственной власти, пока живы идеи.
Эта статья не является ни мемориалом, ни хроникой репрессий. Её задача – реконструировать политическую практику троцкистского подполья как сознательный выбор формы борьбы в условиях уничтожения партийной демократии. Речь идёт не о героизации страдания, а об анализе того, как сохраняется революционная политика, когда легальное пространство полностью закрыто.
Следует сразу оговорить и используемую терминологию. Понятие «троцкизм» было введено сталинским аппаратом как полемический и карательный ярлык, призванный политически изолировать Льва Троцкого и его сторонников, сведя их позиции к «враждебному течению». В нашей статье этот термин используется в ином, смысле – для обозначения большевистско-ленинской традиции, опиравшейся на идеи Троцкого о перманентной революции, партийной демократии и интернационализме, а также на их практическое организационное воплощение в условиях сталинского вырождения. Для нас «большевики-ленинцы» и «троцкисты» – это синонимы.
Сталинская фальсификация
Главная проблема изучения этой темы заключается в том, что деятельность подполья можно реконструировать по сохранившимся документам, а это в первую очередь материалы органов ОГПУ–НКВД: протоколы допросов, обвинительные заключения, агентурные донесения и приговоры. Эти источники создавались в рамках репрессивной логики и были подчинены задаче доказать существование «контрреволюционных организаций», а не зафиксировать реальную политическую практику подполья. Они искажают масштаб, степень организованности и цели деятельности левых оппозиционеров, навязывая следственную схему заговора, центров и «руководства из-за границы».
В то же время подлинные документы самого подполья – письма, тетради, тезисы, личные записи – фрагментарны, часто анонимны, плохо датированы и дошли до нас случайно, в том числе через тюрьмы и политизоляторы. Конспиративный характер работы, сознательный отказ от фиксированной организационной структуры и уничтожение материалов в условиях облав и арестов ещё больше усложняют исследование.
Нередко бытует упрощённое представление, будто все материалы ОГПУ–НКВД являются сплошной фальсификацией и потому непригодны для анализа. В действительности ситуация гораздо сложнее: эти документы представляют собой смесь фактических сведений, искажённых интерпретаций и откровенно сконструированных обвинений. Репрессивный аппарат нередко опирался на реальные связи, настроения и формы подпольной активности, но встраивал их в схему «заговора», радикально искажая политический смысл действий оппозиции. Перед нами сложная задача не механического отрицания следственных материалов, а их критического чтения – сопоставлении с письмами, тюремными тетрадями, программными текстами и, прежде всего, с идеями Троцкого. Исходя из этих идей, мы пытаемся выявить, какое практическое организационное выражение они могли принимать в условиях жёсткой конспирации, разобщённости и постоянных репрессий, а где начинается следственная фикция, порождённая логикой репрессий.
Следственные материалы создают образ подполья как централизованной структуры с руководством, директивами и террористическими задачами. Подпольные документы, напротив, фиксируют постоянную децентрализацию, идейную полемику и отсутствие оперативного «штаба». Несовпадение этих картин не случайно: первая обслуживает репрессивную логику, вторая – реальную политическую практику.
В 2018 году, когда одну из действующих тюрем ремонтировали, под половицами нашли рукописные тетради, представляющие собой теоретический журнал троцкистов, которые находились в Верхне-Уральском изоляторе в 1932-33 годах! Только представьте, что эти коммунисты, находясь в труднейших тюремных условиях продолжали теоретически анализировать происходящее. Эти тексты — не протоколы допросов и не признания, выбитые под давлением, а живое мышление людей, оказавшихся в условиях изолятора, но не сломленных ни физически, ни политически. В них слышна не только боль и отчаяние, но и напряжённая интеллектуальная работа, попытка осмыслить поражение, сохранить преемственность большевистской традиции и найти выход в условиях кажущейся исторической катастрофы. Верхне-Уральские тетради возвращают троцкистскому подполью человеческое и политическое измерение: они показывают, что это была не абстрактная «группа заговорщиков» из следственных дел, а сообщество мыслящих революционеров, которые даже за колючей проволокой продолжали спорить, анализировать, учиться и верить, что их борьба не напрасна.
В работе используются источники разных типов: программные и полемические тексты Л. Д. Троцкого и большевиков-ленинцев; нелегальные документы оппозиции (письма, заявления, резолюции, тюремные и ссыльные тексты, включая Верхне-Уральские тетради); материалы ГПУ–ОГПУ и партийного аппарата; а также мемуары участников и позднейшие исторические исследования. Сопоставление этих разнородных источников позволяет реконструировать не только репрессивный нарратив власти, но и реальную практику подпольной организационной и идейной работы оппозиции в 1928–1932 годах.
От фракции к подполью
Переход Левой оппозиции от внутрипартийной фракционной борьбы к подпольному существованию не был ни заранее спланированным, ни желанным шагом. Он стал результатом последовательного закрытия всех легальных форм политической деятельности внутри партии и государства, а также итогом глубокого переосмысления самой природы советской власти, переживавшей в конце 1920-х годов качественную трансформацию. Подполье не возникло из воли к конспирации. Оно возникло из исчезновения всех остальных возможностей донесения критики в партии.
Для начала вспомним, что уже в 1923-1924 годах против левой оппозиции применялись совершенно нетоварищеские методы борьбы, а именно срыв дискуссий, дискредитация отдельных членов и так далее. Так об этом вспоминал Виктор Серж, в те годы целиком и полностью разделявший идеи троцкистов:
«С самого начала по приказу аппаратных верхов дискуссия во всей партии была извращена. Комитет ячейки, подчинявшийся райкому, два раза в месяц проводил общие собрания с обязательной явкой и проверкой у входа. Какой-нибудь посредственный докладчик битый час доказывал возможность построения социализма в одной стране и обличал «маловерие» оппозиции. Не мудрствуя, просто разводил пожиже тезисы, опубликованные отделом агитации ЦК. Затем брали слово те, кого называли «активистами», всегда одни и те же: болтливые старые рабочие, любимцы парткома, молодые усердные карьеристы, которые тем самым метили на выдвижение. Я будто сейчас слышу, как молодой военный косноязычно объясняет с трибуны, что Маркс и Энгельс, вне всякого сомнения, не считали, что одна из «мелких западных стран» вроде Франции, Англии, Германии может построить социализм своими силами; но СССР — шестая часть суши! Президиум из рабочих, приближенных к начальству, составлял длинный список выступающих, чтобы ограничить время выступления для оппозиции и на цифрах показать участие масс в партийной жизни. Из оппозиционеров трое оставались в тени, только Чадаев и я брали слово, и нам давали по пять минут. Нельзя было терять ни секунды; с этой целью мы изобрели особый стиль. Мы говорили отрывочными фразами, утверждениями, излагали факты или задавали вопросы. Каждая фраза должна была попасть в цель, даже если крики «активистов» заглушали предыдущую. Как только мы открывали рот, раздавались реплики и возгласы, даже оскорбления: «Предатели! Меньшевики! Пособники буржуазии!» Следовало спокойно заметить председателю, что потеряно полминуты, и начать с рубленой фразы. Кто-то в президиуме торопливо делал заметки для горкома и ЦК. Зал следил за этим поединком безмолвно. Кричали десятка два старательных: мы давали отпор лишь им, уязвленные молчанием остальных.»
Принципиальное значение имело так называемое «Завещание Ленина». Этот документ, продиктованный Лениным в конце 1922 – начале 1923 года, был после его смерти в 1924 году запрещён к открытой публикации и распространению в партии. Его содержание доводилось до делегатов лишь в закрытом порядке и без права копирования, а любые попытки ссылаться на него в политической борьбе пресекались. В дальнейшем сталинский аппарат сознательно объявил «Завещание» элементом «троцкистской фракционной борьбы», фактически объявив саму апелляцию к ленинской критике партийного руководства проявлением троцкизма. Таким образом, документ, изначально направленный на защиту партийной демократии и коллективного руководства, был превращён в запрещённый текст, хранение и распространение которого уголовно преследовались.
Кульминацией борьбы с Левой оппозицией стал XV съезд ВКП(б) в декабре 1927 года. Съезд не просто зафиксировал политическое поражение оппозиции, но юридически оформил её ликвидацию как организованной силы внутри партии. Оппозиционные взгляды были объявлены несовместимыми с членством в ВКП(б), а сама оппозиция – «мелкобуржуазным уклоном», ведущим к контрреволюции.
За съездом последовала волна массовых исключений. Тысячи большевиков-ленинцев были исключены из партии, уволены с работы, отправлены в административные ссылки.
Таким образом оппозиционеров выдавливали на периферию общественной жизни, рассчитывая сломать их экономически и морально.
В условиях 1920-х годов исключение из партии и увольнение с работы имели последствия, которые выходили далеко за рамки формального политического наказания и фактически означали социальную катастрофу. Потеря места автоматически вела к утрате продовольственных карточек, права на ведомственное жильё и медицинскую помощь. Человек оказывался вне профсоюзной защиты и нередко попадал в неофициальные «чёрные списки», из-за которых его отказывались принимать даже на низкооплачиваемую работу. В условиях хронического дефицита, особенно в рабочих городах и индустриальных центрах, это означало не просто падение уровня жизни, а реальную угрозу голода для самого оппозиционера и его семьи. Таким образом, экономическое давление становилось важнейшим инструментом политической борьбы: исключение из партии превращалось в средство принуждения к молчанию и покаянию, а отказ от капитуляции нередко требовал от людей сознательной готовности к нищете, полуголодному существованию и социальной изоляции.
Однако именно в этот период — в 1927–1929 годах — многие из них ещё пытались продолжать политическую деятельность в полу-легальных формах. В Москве, Ленинграде, Киеве и Харькове, Баку и Тифлисе, в Одессе, Днепропетровске, Николаеве, Саратове, Иваново-Вознесенске, Красноярске, Екатеринославе, Кременчуге, Ростове, Туле, Костроме, Брянске, Нижнем Новгороде, Твери, Запорожье создавались небольшие кружки большевиков-ленинцев, где обсуждались решения XV съезда, темпы индустриализации, крестьянский вопрос и судьба партии. Распространялись рукописные и машинописные бюллетени — такие как «Бюллетень оппозиции» Троцкого, который переписывали от руки и передавали из рук в руки, а также местные листовки ленинградской и уральской оппозиции. В Ленинграде в 1928–1929 годах рабочие-оппозиционеры пытались наладить регулярные обсуждения на квартирах и в общежитиях, а на Урале существовали группы, читавшие и коллективно обсуждавшие тексты Троцкого и Преображенского.
Троцкисты всегда реагировали на происходящее в рабочем движении, издавали свои газеты и листовки. Например, Пьер Бруэ блестяще проанализировал этот период в своей статье Trotsky and the Opposition in the USSR, главы о 1927–1928 гг. Он выявил, как и почему в 1928 году оппозиционеры перешли к более открытой борьбе. В июне 1928 года в Кременчуге, в железнодорожных мастерских, произошла мобилизация рабочего класса против реформы системы оплаты труда. В начале сентября прошла забастовка на Коломенском заводе, затем забастовка 5000 рабочих на Халтуринском текстильном заводе. Это ознаменовало подъем рабочего класса, в разных местах требовали свободных выборов и повышения заработной платы. По этой причине, на волне подъема 1928 года оппозиционеры начали свободно выражать свое мнение на открытых собраниях. Они требовали прекращения репрессий, иногда получая значительное количество голосов: в конце июля на заводе имени Ильича в Замоскворецком районе Москвы 19 из 270 проголосовали за возвращение высланных. Трамвайные ремонтные мастерские Днепропетровска пригрозили забастовкой после решения об отмене их права на бесплатный проезд, завоеванного в 1905 году. Многие из этих акций были связаны с голосованием или враждебным отношением к партийному руководству в рабочих организациях: на заводе «Век» в Харькове, в «Спартаке» в Казани, на заводе в Киеве рабочие, собравшиеся на массовом собрании, осудили «оппортунистические» решения июльского пленума.
Пьер Бруэ пишет: «оппозиция также выпускала новостные бюллетени на несколько страниц – три из них можно найти в Гарварде – а также листовки, распространявшиеся во время отключений электроэнергии, их расклеивали на улицах или распространяли среди сочувствующих. Некоторые листовки были немедленным ответом на репрессивные меры: например, 20 октября в Киеве в знак протеста против арестов, одновременно на заводе в Москве в знак протеста против увольнения Г.М. Новикова, известного оппозиционера, в годы Гражданской организовавшего партизанскую группу против Колчака. В одиннадцатую годовщину Октябрьской революции Левая оппозиция распространила в Москве 10 000 экземпляров листовки.»
Выступления Левой оппозиции в Ленинграде в ноябре 1927 года, приуроченные к десятилетию Октябрьской революции, стали одним из последних эпизодов относительно массовой и открытой политической активности оппозиционеров в СССР. В условиях, когда после XV съезда ВКП(б) (декабрь 1927 г.) оппозиция была формально разгромлена, её лидеры исключены из партии, а тысячи активистов подвергнуты ссылке и увольнениям, ленинградские события показали, что социальная и политическая база Левой оппозиции ещё не была уничтожена окончательно.
По данным ОГПУ и партийных сводок, в Ленинграде в дни оппозиционеры предприняли попытки распространения листовок, проведения стихийных собраний и политических обсуждений в рабочих районах, прежде всего на крупных предприятиях. Использовались проверенные формы нелегальной агитации: ночная расклейка, распространение листовок во время перебоев с освещением, передача текстов через доверенных рабочих. Речь шла не о вооружённых выступлениях или попытке сорвать официальные торжества, а о символическом напоминании: оппозиция считает себя наследницей Октября и отказывается признавать монополию сталинского аппарата на его интерпретацию. Показательно, что рабочие требовали выступления оппозиционеров, увидев их на демонстрации, что привело к ряду драк и изоляции бывших лидеров.
Виктор Серж подробно описал произошедшее.
«Мы решили участвовать в манифестации 7 ноября со своими собственными лозунгами… В Ленинграде служба, следящая за порядком, с умыслом позволила оппозиционерам пройти перед официальной трибуной, возведенной под окнами Зимнего, чтобы оттеснить их в проход между музеем Эрмитаж и зданием Архива. Помятый в нескольких схватках, я не смог присоединиться к процессии. Немного постоял, всматриваясь в поток бедняков под красными знаменами. Время от времени организатор поворачивался к своей группе и выкрикивал здравицы, которые неуверенно повторял хор голосов. Я сделал несколько шагов в направлении колонны и тоже крикнул — один, поодаль за мной шли жена и ребенок. Я выкрикнул имена Троцкого и Зиновьева, их встретило удивленное молчание. Организатор процессии, одолевая оцепенение, злобно ответил: «На свалку!» Никто не поддержал его, тут я очень ясно почувствовал, что сейчас буду атакован с фланга. Возникшие неизвестно откуда мордовороты мерили меня взглядом, немного колеблясь, потому что я мог оказаться большой шишкой. Какой-то студент пересек пустоту, образовавшуюся вокруг меня, и прошептал мне на ухо: «Пойдем отсюда, дело принимает плохой оборот, я прикрою сзади»… Я понял, что достаточно выступить в общественном месте цивилизованного города, чтобы быть безнаказанно избитым, чтобы мгновенно вызвать насилие. Сделав крюк, я постарался присоединиться к товарищам.
На мосту на улице Халтурина (бывшей Миллионной) конная милиция сдерживала группы зевак. Беззлобное волнение кипело на пятачке у подножья высоких фигур из серого гранита, поддерживающих портик Эрмитажа. Несколько сотен оппозиционеров по-товарищески толкались с милицией. Лошади грудью оттесняли людскую волну, которая вновь накатывала на них, ведомая высоким безусым военным с открытым лицом, Бакаевым, бывшим начальником нашей ЧК. Я увидел, как Лашевич, грузный, приземистый, командовавший в свое время армиями, с несколькими рабочими бросился на милиционера, выбил из седла, а затем помог подняться, выговаривая командирским голосом: «Как тебе не стыдно нападать на ленинградских пролетариев?» На нем болталась солдатская шинель без знаков различия. Его тяжелое лицо любителя выпить, будто написанное Франсом Хальсом, побагровело. Схватка длилась долго. Вокруг возбужденной группы, в которой находился и я, царило изумленное молчание. Вечером мы собрались вместе с Бакаевым и Лашевичем, одежда на которых была разорвана. Кто-то горячился:
— Ну что ж, еще повоюем!
— С кем? — пылко отзывались другие. — Со своими?.»
Содержание ленинградских листовок, реконструируемое по материалам следственных дел и оппозиционным документам, было принципиально важно. В них подчёркивалось, что борьба Левой оппозиции направлена не против советской власти как таковой, а против перерождения партии, ликвидации внутрипартийной демократии и отказа от революционного интернационализма. Оппозиционеры апеллировали к рабочему классу как к субъекту Октября, противопоставляя его растущему партийно-государственному аппарату.
Именно это обстоятельство объясняет, почему ленинградские выступления вызвали резкую реакцию власти и стали непосредственным поводом к новому этапу репрессий. Для сталинского руководства опасность заключалась не в масштабах самих акций, а в их политическом смысле: оппозиция демонстрировала способность действовать в рабочей среде, сохранять организационные связи и выдвигать альтернативное понимание Октябрьской революции. В условиях начавшегося «левого зигзага» в экономической политике 1928 года подобная активность подрывала монополию аппарата на представительство «ленинской линии».
Ключевой вопрос, неизбежно встающий при анализе событий конца 1927 года, – почему, несмотря на нараставшие противоречия и кризис курса, оппозиция не получила массовой поддержки рабочих. Ответ лежит не в «аполитичности масс», а в рассинхронизации политического момента. Левая оппозиция переоценила степень готовности рабочего класса к открытому выступлению и недооценила глубину аппаратного контроля над партией и профсоюзами. Параллельные акции в годовщину Октябрьской революции были предприняты в условиях, когда значительная часть рабочих ещё связывала надежды с возможным «левым поворотом» самого руководства и не была готова воспринимать оппозицию как альтернативный центр власти. В этом смысле оппозиция выступила слишком рано: она правильно диагностировала направление кризиса, но ошиблась в оценке темпа и формы его политического проявления. Именно этим воспользовался Сталин, представив оппозиционные выступления не как предупреждение, а как фракционный раскол в момент мнимой стабилизации.
В итоге в ноябре произошли массовые аресты, был арестован весь московский центр, но тут же восстановлен «вторым слоем руководства», так как местный бюллетень продолжил выходить.
После разгрома
Итак к 1929 году сложилась следующая ситуация. Практически все известные активисты оппозиции были высланы и депортированы, за исключением нескольких человек: Виктора Сержа (впоследствии выслан во Францию после вмешательства зарубежных писателей-коммунистов), Андреу Нина (убит сталинскими агентами в 1937), Александры Львовны Соколовской (расстреляна в 1938) и Бориса Эльцина (расстрелян в 1937). Кристиан Раковский был выслан в Астрахань, Серебряков в Семипалатинск, Смилга в Колпашево, Преображенский в Уральск, Радек в Тобольск, Муралов в Тару, Сосновский в Барнаул. Со временем организационная структура Левой оппозиции в ссылке становилась более упорядоченной. В европейской части СССР оппозиционные колонии группировались вокруг Х. Г. Раковского, на Севере — вокруг С. В. Мрачковского, в Сибири и Советской Азии — вокруг И. Н. Сосновского. Между ними существовали промежуточные «центры», которые переписывали и распространяли материалы, поступавшие из Алма-Аты, отбирая тексты, представлявшие политический интерес.
Социальные условия ссылки резко ограничивали возможности заработка. Устроиться на работу удавалось редко; исключения составляли отдельные контракты с Госиздатом для известных авторов и небольшие пособия, выплачивавшиеся ОГПУ. В этих условиях, по логике всей традиции ленинского наследия, особое значение приобрела теоретическая работа. Раковский написал “Письмо Валентинову” более известное как «Профессиональные опасности власти». В нём анализировался процесс формирования бюрократии, возникновение привилегированного слоя и деградация партийного режима как ключевой фактор перерождения советской власти. Одновременно работал над биографией Сен-Симона, историей гражданской войны на Украине и мемуарами о деятелях и съездах Второго Интернационала.
Радек начал биографию Ленина, Дингельштедт исследовал земельный вопрос в Индии, Виленский-Сибиряков вернулся к изучению Китая, Лифшиц занимался циклами капиталистической экономики.
Теорию развивали и те, кто раньше не имел возможности писать крупные работы. Например, «Критика проекта программы Коминтерна» Дмитрия Лапина. Сосновский подготовил «Аграрную политику центризма», Смилга работал над критикой бухаринской «школы», Преображенский — над экономическими и социологическими исследованиями. Большинство этих работ было завершено, но впоследствии конфисковано ГПУ.
К 1929 году были окончательно разорваны последние легальные каналы политической деятельности: внутрипартийная дискуссия прекратилась, апелляции к партийным инстанциям стали невозможны, а любое выражение несогласия трактовалось как враждебный акт. Тем не менее среди части оппозиции ещё сохранялась иллюзия возможного «возвращения в партию» через отказ от фракционной деятельности. Этот расчёт опирался на прежний большевистский опыт, но быстро показал свою несостоятельность: капитуляция не восстанавливала прав, а лишь обезоруживала политически.
Разгром легальной оппозиции привёл к переосмыслению происходящего. Стало ясно, что речь идёт не о временном кризисе или ошибках руководства, а о формировании устойчивого аппаратного режима. Советская власть всё более деформировалась, утрачивая характер диктатуры пролетариата. В этих условиях идея «реформы сверху» — через давление на руководство или смену отдельных фигур — потеряла смысл.
Переход в подполье не был заговорщическим выбором, а стал вынужденной формой политического существования. Для большевиков-ленинцев вопрос стоял не о тактике, а о самом сохранении революционной политики. Отказ от подполья означал бы отказ от борьбы и исторической преемственности Октября. Подполье стало единственным способом выживания марксистской традиции в условиях полной монополии власти партийно-государственным аппаратом.
Принципиально важно, что подпольная деятельность Левой оппозиции не носила антисоветского характера. Большевики-ленинцы не рассматривали Советский Союз как «чуждое» или враждебное государство и не ставили своей целью его разрушение. Напротив, они исходили из того, что СССР остаётся завоёванным революцией рабочим государством, и именно поэтому борьба за его будущее имела для них решающее значение.
Подполье также сознательно отказывалось от курса на вооружённое восстание. В условиях изоляции рабочего класса, разгрома партийной демократии и отсутствия массовой поддержки такой путь рассматривался как авантюристический и губительный. Оппозиция стремилась сохранить кадры, идеи и традиции, а не втянуть их в безнадёжное столкновение с репрессивным аппаратом.
В центре подпольной работы находилась борьба за:
- восстановление партийной демократии как необходимого условия диктатуры пролетариата;
- сохранение и развитие революционного марксизма в противовес его бюрократической догматизации;
- поддержание, пусть и фрагментарной, связи с рабочим классом — через письма, нелегальные тексты, тюремные дискуссии, попытки влияния на настроения передовых рабочих.
Таким образом, переход от фракции к подполью был не разрывом с большевистской традицией, а, напротив, попыткой сохранить её в условиях, когда сама партия переставала быть выражением революционной политики. Подполье стало формой исторического сопротивления — не отчаянным жестом, а осознанным выбором в ситуации, где иного пространства для марксистской борьбы уже не существовало.
Таким образом, оно работало следующим образом: были те, кто еще оставался в партии, скрывая свои взгляды или согласившись капитулировать. Они являлись важнейшим источником информации о происходившем в партии. Далее находившиеся на воле, постоянно скрывающиеся от внимания ГПУ оппозиционеры, которые вели работу на местах: печатали литературу, писали агитки, распространяли листовки.
Те, кто находился в ссылке брали на себя функцию развития теории, распространения материалов между друг другом и передачи их от Троцкого из-за границы. Это была классическая ячейковая структура с максимальной конспирацией, где каждый нес личную ответственность за продолжение работы оппозиции.
Зачастую материалы «Бюллетеня оппозиции» попадала в Россию случайным образом, и это помогало сделать невозможным перекрытие четких каналов распространения. . Отдельные экземпляры доходили через советских дипломатов, работников посольств и торговых представительств, моряков. Л. Д. Троцкий, стараясь эффективнее использовать эти каналы распространения, в сентябре 1929 г. писал: «Как идут дела у вас по этой части (распространения)? Каким способом вы действуете? Даете ли в киоски? Это необходимо, особо в те из них, которые находятся на людных улицах близко к полпредству и торгпредству. Продавать следовало бы и на вокзале, с которого едут в Россию, может быть, прямо продавать у поезда. В киосках «Бюллетень» должен быть на видном месте, а не похоронен сзади».
Очень важно понимать, что впоследствии сталинская амальгама была направлена на доказательство наличия центров, и «руководства», спускавшего террористические директивы, такие как убийство Кирова и так далее. Правда же заключается в том, что троцкистская оппозиция никогда не работала таким образом. В силу традиции и обстоятельств вся внутренняя деятельность была направлена на постоянное обучение самостоятельно мыслящих кадров, которые моментально восстанавливали работу ячеек после арестов более опытных товарищей. И речи не было о каких-либо террористических актах. Даже в подполье оппозиция опиралась на теорию, а отношение марксистов к индивидуальному террору общеизвестно: это бессмысленная форма борьбы, которая привела бы к еще большей изоляции от масс немногочисленных ячеек. Преступление Сталина заключалось не только в физическом уничтожении оппозиционеров, но и в сокрытии правды о том, какая альтернатива существовала в 1930-е годы.
Особенно яркое представление о том, как традиции борьбы были живы, нам дает изучение деятельности оппозиционеров в изоляторах.
Верхнеуральские тетради
Причудливым образом самыми свободными и интеллектуально насыщенными центрами антисталинского коммунизма стали изоляторы. Это были не «остатки разбитой оппозиции», а организованная марксистская среда, создававшая альтернативную стратегию развития СССР. Изолятор оказался единственным в стране пространством, где политика была невозможна для власти – и потому возможна для оппозиции.
К началу 1930-х годов Верхнеуральский политический изолятор (ВПИ) стал одним из главных центров сосредоточения политических заключённых-коммунистов. Ядро его контингента составляли троцкисты, прошедшие через разгром легальной оппозиции, ссылки и повторные аресты. Наряду с ними в изоляторе находились бывшие представители «новой оппозиции», правые бухаринцы, а также отдельные беспартийные социалисты и левые интеллигенты.
При этом именно троцкисты были наиболее организованной, дисциплинированной и теоретически подготовленной группой. Н. А. Иоффе вспоминала: «Надо сказать, что из всех внутрипартийных группировок только одни троцкисты активно боролись». Они обладали целостной программой, общим политическим языком и опытом внутрипартийной борьбы, что обеспечивало им доминирующее положение в дискуссиях и коллективной жизни изолятора.
Несмотря на тюремный режим, ВПИ был пространством интенсивной политической и интеллектуальной активности. Здесь сложилась своеобразная система «политических клубов» и неформальных «университетов». Практически ежедневно проводились семинары по ленинизму, теории революции, политической экономии, истории рабочего движения. На страницах нелегальной газеты заключенных мы видим продолжение дискуссии, произошедшей “в тюремном дворике” или “в коридоре”. Заключённые систематически обсуждали международную ситуацию, прежде всего события в Германии, Китае, кризис Коминтерна и перспективы мировой революции.
Особое место занимала коллективная работа над документами. В изоляторе были выработаны программные тексты, известные как «Тезисы трёх», «Тезисы двух», «Резолюция четверых», а также аналитические материалы по германскому кризису, включая радикальные обсуждения идеи военной помощи революции со стороны СССР. Значительный массив работ был посвящён аграрному вопросу и критике сталинской коллективизации, рассматриваемой как бюрократическая и антимарксистская деформация.
Фракционная жизнь в изоляторе не только сохранялась, но и воспроизводила ленинскую традицию внутрипартийной борьбы: столкновение линий, аргументированная полемика, коллективное обсуждение и голосования. Внутри оппозиции выделялось несколько идейных течений. Поэтому даже тюремные тетради выходили с разделами от разных фракций!
Существовали следующие фракции: 1) ортодоксальные троцкисты последовательно отстаивали теорию перманентной революции, критиковали бюрократическое вырождение советского государства и ориентировались на перспективу мировой революции. 2) тактические реформаторы делали ставку на возможный раскол внутри номенклатуры и проявляли осторожность в оценке стихийного рабочего недовольства. 3) «Нео-нэповцы» выступали за более гибкую аграрную политику и подчёркивали необходимость союза с середняком. Наконец, 4) ультраортодоксы настаивали на наступательной тактике и требовали активизации подпольной работы среди рабочего класса даже в условиях репрессий.
У читателей возникает логичный вопрос: как же администрация тюрьмы позволяла изоляторам быть островками свободы в несвободном мире? Политическая активность заключённых неизбежно вела к конфликтам с администрацией и ОГПУ. В 1932–1933 годах изолятор стал ареной систематических голодовок, направленных против режима содержания и попыток сломать коллективную жизнь оппозиции. Власти стремились подавить интеллектуальные кружки, разобщить активистов, изолировать лидеров.
Голодовка стала для политических заключённых особой формой политической борьбы потому, что в условиях тюрьмы и изолятора она была практически единственным доступным средством коллективного действия. Лишённые легальных каналов выражения протеста, возможности печати, собраний и апелляций, заключённые использовали собственное тело как последний ресурс политического давления. Отказ от пищи превращал биологическое выживание в сознательный политический акт, подчёркивая, что борьба идёт не за бытовые улучшения, а за принципы и достоинство.
Для большевиков-ленинцев голодовка имела также глубоко идейный смысл. Она вписывалась в революционную традицию самопожертвования и дисциплины, восходящую к дореволюционному подполью и каторжной практике. Голодовка демонстрировала моральное превосходство заключённых над репрессивным аппаратом: власть могла лишить свободы, но не могла заставить отказаться от убеждений. Именно поэтому администрация и ОГПУ воспринимали голодовки как опасную форму сопротивления, а не как частный протест.
Наконец, голодовка выполняла функцию коллективной мобилизации и политической коммуникации. Она сплачивала заключённых, формировала общее действие и привлекала внимание внешнего мира — через слухи, письма, утечки информации. В этом смысле голодовка была не актом отчаяния, а осознанной стратегией борьбы в условиях, когда любые иные формы политической активности были насильственно подавлены.
В ответ ОГПУ использовали принудительное кормление, что было одной из самых жестоких и унизительных практик тюремного режима, направленной не столько на «спасение жизни», сколько на слом воли. Заключённого силой вытаскивали из камеры, фиксировали тело, разжимали челюсти металлическими приспособлениями или били по зубам, пока рот не открывался. В горло грубо вводили резиновый зонд, нередко травмируя слизистую, вызывая рвоту, кровотечение, удушье. Питательная смесь заливалась насильно, без медицинской осторожности, превращая процедуру в форму пытки. Боль была постоянной, страх — оглушающим, а унижение — тотальным: человеческое тело становилось полем насилия, на котором власть демонстрировала своё право распоряжаться жизнью буквально физически.
Но именно в этом насилии проявлялась слабость режима. Принудительное кормление показывало, что государство боится даже молчаливого протеста истощённых тел, боится смерти как политического факта. Заключённые выходили из этих процедур обессиленными, иногда сломанными физически, но сам факт, что власть вынуждена была прибегать к таким мерам, превращал голодовку в акт нравственного обвинения, о котором тут же узнавали товарищи.
Благодаря постоянной борьбе троцкистам удавалось сохранять переписку, передавать тексты за пределы изолятора и поддерживать связь как с ссыльными колониями, так и с международной оппозицией. Это свидетельствует о высокой степени самоорганизации и политической устойчивости движения.
Материалы Верхнеуральского изолятора убедительно показывают, что антисталинская оппозиция была глубоко коммунистической по своему содержанию и целям, а не антисоветской. Её поражение стало следствием физического уничтожения и репрессий, а не идейного истощения или политической маргинальности. История изолятора подтверждает, что троцкизм в СССР вплоть до 1937 года оставался жизнеспособным, организованным и теоретически развитым движением, а не разрозненным остатком побеждённой оппозиции.
Именно в подполье формулировались идеи и оценки, которые позднее нашли отражение в международном троцкистском движении и сыграли роль в формировании Четвёртого интернационала, и имеют колоссальное влияние на нас сегодня.
Роль Троцкого
Связь между советской Левой оппозицией и внешним миром существовала, но носила крайне фрагментарный, рискованный и нерегулярный характер. Она не имела ничего общего с устойчивой подпольной «вертикалью управления», которую позднее конструировали следственные органы.
Основными каналами связи были: 1) эмигрантская среда: бывшие партийцы, выехавшие за границу до ужесточения режима, служили посредниками для передачи писем, тезисов и аналитических материалов. Эти контакты были эпизодическими и зависели от конкретных людей; 2) коминтерновские маршруты: в конце 1920-х годов отдельные документы и устные сообщения иногда передавались через легальные или полулегальные международные партийные контакты. Однако по мере сталинизации Коминтерна этот канал быстро сужался и становился опасным; 3) личные письма и посредники были наиболее распространённой формой. Использовались конспиративные приёмы: условные адреса, пересылка через третьих лиц, фрагментация текста, а иногда и так называемые «невидимые чернила».
Ключевой фигурой международной связи был сын Троцкого — Лев Седов. Именно он стал основным узлом переписки между Троцким и группами в СССР. Через него проходили аналитические материалы из ссылок и изоляторов, отчёты о настроениях, тексты внутренних дискуссий. Седов и Троцкий выполняли функцию информационного и идейного центра, но не подпольного штаба. Они обобщали поступавшие материалы, публиковали политические оценки, отвечали теоретически, но не отдавали оперативных указаний.
Лидерство Троцкого было политическим, а не командным: он формулировал анализ, задавал стратегическую рамку, сохранял теоретическую преемственность революционного марксизма. Следственная версия о «руководстве подпольем из-за рубежа» не выдерживает сопоставления с реальной практикой. Она строилась на ретроспективной логике показательных процессов, а не на анализе фактических коммуникаций.
Несовпадение очевидно: следствие описывало централизованную сеть — на деле существовали разрозненные, часто плохо связанные группы; Троцкому приписывалось оперативное руководство — в реальности он узнавал о событиях с большим опозданием; подполье изображалось как заговор — тогда как оно было формой политического выживания и идейного сопротивления.
Подполье напрямую влияло на теоретические тексты Троцкого. Через Льва Седова и сеть посредников к нему поступали письма, аналитические записки, коллективные резолюции и обзоры настроений в партии и на предприятиях. Особую роль играли материалы И. Н. Смирнова, Преображенского, Раковского, Сосновского и других, которые фиксировали реальные процессы внутри партийного аппарата, в рабочей среде, в деревне, в ссылках и изоляторах. Эти документы позволяли Троцкому опираться не на догадки или слухи, а на эмпирическое знание, полученное изнутри СССР. Часть таких материалов публиковалась (часто в переработанном и обезличенном виде) в «Бюллетене оппозиции», где они становились основой для обобщений о бюрократизации партии, изменении классового характера режима, состоянии Коминтерна и перспективах революции.
Особенно важно, что подполье давало Троцкому обратную связь: сообщало, какие лозунги воспринимаются рабочими, какие тактические формулы вызывают сомнения, где анализ требует уточнения. В этом смысле «Бюллетень оппозиции» был не только трибуной, но и площадкой коллективной теоретической работы, распределённой между эмиграцией и подпольем. Так, в сообщении для Л. Л. Седова от 1 сентября 1931 г. есть такие строки: «Получился целый том политизоляторской литературы: действительно маленький томик, исписанный микроскопическими буквами. Сейчас М. И. Певзнер (секретарь Л. Д. Троцкого в Турции) приступает к его расшифровке. Там есть вводная корреспонденция и много теоретических и полемических работ». В другом документе (конец 1931 г.): «Как раз два месяца тому назад мы получили документы и материалы… левой оппозиции. Эти материалы составляют несколько сот маленьких листков, исписанных столь микроскопическими буквами, что разбирать рукопись пришлось около 6 недель с лупой в руках».
С другой стороны, труды самого Троцкого активно распространялись в СССР, несмотря на репрессии. Его тексты переписывались от руки, размножались в нескольких экземплярах, обсуждались в кружках, ссыльных «колониях» и изоляторах. Они становились методологическим каркасом для анализа текущих событий: коллективизации, индустриализации, «левого поворота», внутрипартийных чисток.
И что очень важно, эти тексты не воспринимались как догма. Внутри подполья их критиковали, дополняли и уточняли, применяя к советской реальности конца 1920-х — начала 1930-х годов. Именно так формировались коллективные документы вроде «тезисов» и аналитических записок, которые затем, иногда с большим опозданием, возвращались к Троцкому и вновь включались в его теоретическую работу.
Несмотря на тотальную слежку и изоляцию, троцкистское подполье выработало изощрённые технические формы связи, позволявшие передавать информацию друг другу и за границу, в том числе самому Троцкому. Основной формой были крошечные записки, часто написанные микроскопическим почерком, на тончайшей бумаге или папиросной бумаге, которые прятали в подкладках одежды, подошвах обуви, переплётах книг, посылках с продуктами, а иногда даже в хлебе или мыле. Использовались посредники — сочувствующие рабочие, жёны и родственники заключённых, бывшие партийцы, а также редкие «окна» в лагерной и ссыльной переписке. В ряде случаев применялись условные формулировки, шифры и так называемые «невидимые чернила», о чём писал Лев Седов. Эти короткие записки содержали не приказы, а сведения: о настроениях в партии, в рабочей среде, о дискуссиях в изоляторах, о репрессиях и капитуляциях. Троцкий подчёркивал значение этой подпольной информации, отмечая, что именно она позволяла ему понимать реальное положение дел в СССР: «Несколько строк, вырванных у тюрьмы и ссылки, дают иногда больше, чем десятки официальных отчётов».
Таким образом, связь между Троцким и подпольем была диалектической. Подполье снабжало его живым материалом и проверяло теорию практикой, а Троцкий обеспечивал движение целостной перспективой, исторической памятью и международным горизонтом. Без этого взаимодействия ни советская Левая оппозиция, ни сама троцкистская теория не могли бы сохраниться как целостное революционное течение.
Теоретические дискуссии внутри подполья большевиков-ленинцев в конце 1920-х - начале 1930-х годов носили не абстрактный, а остро практический и стратегический характер. Одной из ключевых тем была индустриализация.
Троцкисты не отрицали необходимости ускоренной индустриализации. Напротив, ещё с начала 1920-х годов Левая оппозиция настаивала на плановом развитии промышленности и приоритете тяжёлой индустрии. Трагизма добавляло то, что фактически Сталин украл идеи оппозиции, но воплотил их в жизнь как всегда непоследовательно и зигзагообразно — форсированными темпами с большими потерями для народного хозяйства и общего уровня жизни рабочих и крестьян, — поэтому ключевым предметом дискуссий было социальное содержание и методы сталинской индустриализации.
Троцкий и его сторонники утверждали, что индустриализация, проводимая бюрократическими методами, за счёт резкого ухудшения положения рабочего класса, без рабочего контроля и партийной демократии, неизбежно ведёт к отчуждению пролетариата от власти. В изоляторах и ссылках обсуждалось, что формально «левая» экономическая политика сочетается с политическим термидором: рост производства не компенсирует разрушение революционных завоеваний.
Полемика с капитулянтами здесь строилась вокруг вопроса: можно ли поддерживать индустриализацию, абстрагируясь от партийного режима. Троцкисты настаивали — нельзя, поскольку без демократического контроля индустриализация превращается в инструмент укрепления бюрократии.
Коллективизация также стала одной из центральных тем дискуссий. Оппозиция изначально выступала против нэповской ориентации на кулака, но столь же решительно против административно-насильственной коллективизации ускоренными темпами конца 1929 года.
Троцкий подчёркивал, что коллективизация возможна лишь как экономически подготовленный и добровольный процесс, опирающийся на технику, кооперацию и союз с середняком. В подпольных дискуссиях сталинская политика рассматривалась как авантюра, подрывающая сельское хозяйство и толкающая крестьянство в пассивное или активное сопротивление.
Капитулянты же утверждали, что «поворот влево» снимает прежние разногласия, и что оппозиция должна поддержать курс партии. Троцкисты же отвечали, что насилие над деревней не имеет ничего общего с социализмом и объективно усиливает разрыв между рабочим классом и крестьянством, создавая социальную базу для реакции. В конце концов режим сделал их козлами отпущения, обвинив в последствиях своей собственной политики.
Понятие термидора было одним из наиболее острых и спорных. Троцкий писал, что речь не идёт о прямой реставрации капитализма, а о политическом перерождении власти при сохранении национализированной собственности.
В дискуссиях уточнялось: является ли сталинский режим уже термидорианским или лишь движется в этом направлении. Часть оппозиционеров считала, что термидор ещё не завершён и возможен поворот назад под давлением рабочего класса; другие утверждали, что политический термидор уже свершился, а впереди — бонапартистская стабилизация бюрократии.
Капитулянты отвергали саму категорию термидора, объявляя её «антипартийной» и «объективно контрреволюционной». Для троцкистов же она была инструментом анализа, позволяющим объяснить, почему формально советское государство всё менее выражает интересы пролетариата.
Особое место занимал анализ советской бюрократии. Вслед за Троцким подполье рассматривало её не как «класс» в строгом смысле, а как привилегированный социальный слой, паразитирующий на завоеваниях революции.
Дискуссии касались источников власти бюрократии: партийного режима, подавления инициативы снизу, разрыва между массами и управлением. В изоляторах подробно обсуждалась мысль Троцкого о том, что бюрократия опирается не только на репрессии, но и на усталость, пассивность и политическое разоружение рабочего класса.
Капитулянты сводили проблему бюрократии к «издержкам роста» или личным перегибам Сталина. Троцкисты же подчёркивали системный характер вырождения и невозможность его преодоления без восстановления партийной демократии.
Сквозь все дискуссии проходил вопрос: что означает лояльность партии в условиях её перерождения? Капитулянты исходили из идеи, что сохранение формального единства важнее политических принципов, и что история «сама исправит ошибки».
Троцкий и подполье отвечали, что отказ от борьбы под видом дисциплины есть отказ от большевизма как такового. Капитуляция означала не тактический манёвр, а политическое саморазоружение, превращение бывших оппозиционеров в молчаливое прикрытие бюрократического курса, апогеем чего стали печально известные «Московские процессы» 1936-1938 годов.
Троцкий писал, что все старые большевики, выведенные на процессы, капитулировали еще в 1927-1929 годах и с того времени неоднократно выступали с публичными отречениями от оппозиции. «Этих людей ГПУ могло месить, как тесто. В Советском Союзе имеются, однако, действительные троцкисты: тысячи их находятся в тюрьмах и ссылке. Эти люди не подходили для амальгам ГПУ. Их оставили поэтому в стороне. Теперь, однако, после процессов и казней, все они попадут под дуло ультиматума: либо раскаянье и «признание», либо смерть. Возможно, что часть дрогнет под этим адским давлением и будет применена для новой судебной инсценировки».
В итоге теоретические дискуссии подполья представляли собой попытку продолжать марксистский анализ в условиях поражения оппозиции, понять природу сталинского режима и сохранить возможность революционной политики без иллюзий — ни в отношении «поворотов» сверху, ни в отношении автоматизма исторического развития.
вопрос о возможности политических блоков с другими оппозиционными течениями стал одним из самых острых и противоречивых. Особенно интенсивно он обсуждался в Ленинграде — городе с сильными традициями зиновьевской оппозиции, развитой рабочей средой и ещё сохранявшимися остатками внутрипартийной политической жизни.
Попытки блоков
Наиболее дискуссионной была идея так называемого «право-левого блока» — временного тактического соглашения между левыми (троцкистами, децистами) и частью правой оппозиции (бухаринцами и т.д.) против сталинского аппарата.
Эта идея циркулировала не как оформленный проект, а как ряд разговоров, зондирующих контактов и гипотез, прежде всего в 1926–1927 годах.
Важно подчеркнуть: речь шла не о согласованной стратегии, а о поиске выхода из политического тупика, в котором оказались разрозненные оппозиционные группы В Ленинграде взаимодействие между различными оппозиционными течениями было особенно сложным.
Зиновьевцы сохраняли влияние среди части партийных кадров и рабочих, но были политически деморализованы поражением 1926–1927 годов. Троцкисты имели более чёткую программу и международную перспективу, но значительно слабее были встроены в местный партийный аппарат. Децисты (демократические централисты) выступали за восстановление внутрипартийной демократии, часто занимая максимально радикальную позицию и призывая к строительству новой партии.
Между этими группами шли интенсивные дискуссии, совместные чтения, обсуждения международной ситуации, прежде всего Германии и Китая. Однако организационное объединение постоянно наталкивалось на недоверие и разный политический опыт. Зиновьевцам не доверяли из-за их резких зигзагов и активной борьбы против троцкистов в 1920-е (Зиновьев был одним из самых активных антитроцкистов во внутрипартийной борьбе). Троцкистов подозревали в «сектантстве» и нежелании идти на компромиссы. Децисты же часто воспринимались как политические радикалы.
Следственные материалы ОГПУ позднее представляли эти контакты как единый заговор, но источники подполья показывают иную картину. Реально существовали частные разговоры; обсуждения возможных сценариев кризиса; осторожные попытки понять позиции друг друга.
Лев Троцкий занимал в этом вопросе принципиально осторожную позицию. Он не отвергал тактические соглашения в принципе, но подчёркивал, что блок возможен только на основе ясной политической линии и полной открытости.
Троцкий предупреждал, что блок с правыми без чёткого разграничения программ приведёт к размыванию позиций, а аппарат неизбежно использует такие контакты для компрометации оппозиции. Для Троцкого главным было не механическое объединение оппозиционных сил, а сохранение революционной программы и политической ясности.
В 1932–1933 гг. внутри советского подполья возникла одна из самых сложных и поздних попыток политического объединения разрозненных антисталинских сил, получившая в историографии название «блок оппозиций». Эта попытка, подробно реконструируемая историком Пьером Бруэ, отражает не сговор «из-за границы», а живую реакцию части подпольных групп на ужесточение сталинской диктатуры в СССР.
Эти контакты не были структурированным штабом, но проявлялись как политическое взаимодействие между троцкистами в СССР, частью бывших зиновьевцев и рядом иных групп, переживающих своё политическое отчуждение от руководства партии.
В архивах была обнаружена переписка между Троцким и Седовым невидимыми чернилами, которая указывала на существование контактов с различными группами, готовыми обмениваться анализами и оценками происходящего.
“Блок (в оригинале место вырезано ножницами) организован; в него вошли зиновьевцы, группа Стэна–Ломинадзе и троцкисты (бывшие “капитулянты” (то, что в скобках, вырезано)). Группа Сафар-Тархан (имеется в виду Сафаров и Тарханов) формально еще не вошла: они стоят на слишком крайней (отметка Троцким в виде жирного вопросительного знака) позиции; войдут в ближайшее время. Заявление З. и К. (вероятно, Зиновьева и Каменева) о их величайшей ошибке в 27 г., было сделано при переговорах с нашими о блоке, непосредственно перед высылкой З. и К.
Провал группы И.Н., Преображенск. и Уф. (Смирнова, Преображенского и Уфимцева — эти три группы входили в центр) был вызван каким-то полусумасшедшим больным человеком. Его арестовали случайно, он начал выдавать. Вряд ли у И.Н. или других нашли материалы “троцкистской литературы”. За несколько дней до ареста И.Н. говорил нашему информатору: “Х. начал выдавать, я ожидаю ареста со дня на день”. Он был подготовлен благодаря наличию своего (подчеркнуто) Марковкина, доставлявшего всю информацию. К сожалению, И.Н. дальше не успел передать.
Информатор сообщает, что никаких провалов, ведущих из-за границы, вообще связанных с заграницей, не было (предложение подчеркнуто Троцким жирной линией).
Провал бывших — большой удар, но связи с рабочими сохранены”
Источники указывают на то, что в блок могли входить следующие группы:
- Троцкистская группа подпольных активистов — группа, поддерживавшая связь с Троцким; среди известных участников — И. Н. Смирнов и некоторые другие бывшие троцкисты, сохранившие подпольную организацию. В качестве связного использовался незасвеченный член партии Эдуард Гольцман, впоследствии арестованный и выведенный на Московские процессы,после растрелянный.
- Зиновьевские и близкие к ним активисты — бывшие сторонники Г. Е. Зиновьева и Б. И. Пятакова, которые после раскола не приняли капитуляцию и оставались критически настроенными по отношению к сталинскому аппарату.
- Остатки бухаринцев и других правых.
- Другие антисталинские группы вроде Эйсмонт–Толмачева, Стэна-Ломинадзе, о которых упоминает Седов, и которые в ряде переписок были описаны как потенциально готовые присоединиться к общему политическому взаимодействию.
Важный момент, зафиксированный в переписках, — это различие между политическим согласием на взаимодействие и реальной составляющей организационного блока. Троцкий подчёркивал, что речь идёт о блоке, а не об идеологическом или программном объединении, то есть это тактическое согласие на обмен информацией и координацию действий против сталинской диктатуры, но не слияние в единую структуру.
Несмотря на отдельные контакты и обсуждения, блок никогда не превратился в сильное политическое объединение. Взаимная неприязнь между троцкистами и бывшими зиновьевцами и децистами серьёзно затрудняла организационное сближение. Бурные события к концу 1920-х — разрыв в 1927 г. и последующая капитуляция части зиновьевцев — оставили глубокий идеологический след.
И в условиях идейной разнородности оппозиционеров сталинский аппарат обладал ресурсами, репрессивным механизмом, которой подпольные группы противопоставить не могли ни структуры, ни влияние. Массовые аресты, угрозы лагеря, ограниченный доступ к внешним каналам связи делали политическую координацию опасной и фрагментарной. В результате блок остался неустойчивым, скрытым и не имел широкого воздействия на внутрипартийную ситуацию в СССР.
Бруэ и последующие исследователи подчёркивают: блок не был ни механической «сетью заговорщиков», ни реальным заговором с иностранными союзниками — это была оперативно слабая, но политически значимая форма взаимодействия революционных антисталинистских сил внутри и вне СССР. Он свидетельствовал о попытке сохранить напряжённый политический диалог и обмен аналитическими материалами между разрозненными элементами подполья.
Исторические данные также показывают, что к началу 1933 г. большинство участников были арестованы или уничтожены, а попытка блока рассеялась, не выдержав давления репрессий. Тем не менее эта эпизодическая связь укрепляет понимание того, что советское подполье конца 1920-х — начала 1930-х годов было не просто разрозненным, но сознательно ориентированным политическим движением, стремившимся к координации и взаимной поддержке.
В ряде писем между оппозиционерами фигурирует расплывчатое обозначение «либералы», вполне возможно, имелась в виду часть высшего партийно-государственного руководства, дистанцировавшаяся от наиболее жёсткого сталинского курса. Речь могла идти о фигурах вроде Валериана Куйбышева, Серго Орджоникидзе и прежде всего Сергея Кирова. Такие историки как Вадим Роговин придерживаются мнения, что Киров в начале 1930-х годов действительно занимал особое положение: он пользовался широкой поддержкой ленинградской партийной организации, позволял себе осторожные расхождения со Сталиным по вопросам темпов репрессий и внутрипартийного режима и воспринимался частью номенклатуры как возможная альтернатива. Известно, что в 1934 на 17 Съезде ВКП (б) ряд старых большевиков предложил Кирову сменить Сталина на посту генерального секретаря, однако Сталин вскоре узнал об этом (Роговин нашел убедительные доказательства того, что Киров сам рассказл Сталину об этом). Так же существует история с фальсификацией результатов выборов в ЦК на этом съезде, мы уже не узнаем детали произошедшего, потому что многочисленные комиссии в СССР в хрущевские времена окончательно запутали это дело, однако точно можно сказать, что более 100 бюллетеней для голосования исчезло, а количество голосов, поданных против Сталина было в разы больше, чем указанные в официальном отчете 3 голоса.
В этом смысле для подпольной Левой оппозиции разговоры о «либералах» могли отражать иллюзию существования внутри Политбюро потенциального противовеса сталинскому курсу — не союзника в полном смысле слова, но фактора возможного раскола верхушки. Однако убийство Кирова в декабре 1934 года положило конец этим ожиданиям.
Политический эффект был однозначен: ликвидация фигуры, вокруг которой могли кристаллизоваться умеренные настроения, и запуск масштабной кампании террора на фоне недавнего краха сильнейшего рабочего движения в Германии в результате победы нацистов, окончательно уничтожи любые намёки на внутрипартийный плюрализм. После этого говорить о «либералах» в верхах стало бессмысленно — пространство для манёвра исчезло, а подполье лишилось даже гипотетической надежды на раскол сталинского руководства.
Началась эпоха большого террора, и одними из первых в нем подверглись целенаправленнному уничтожению троцкисты.
Уничтожение
К 1935–1936 годам стало очевидно, что режим переходит к следующей стадии расправы с троцкистской оппозицией. Административная ссылка, несмотря на всю её жестокость, всё ещё оставляла возможность выживания, переписки, коллективного обсуждения и политической работы. Именно поэтому было принято решение о массовом переводе большевиков-ленинцев из ссылки в исправительно-трудовые лагеря ГУЛАГа — прежде всего на Север, в Воркуту и другие районы с экстремальными климатическими условиями и заведомо убийственным характером труда. Речь шла не просто о наказании, а о сознательной стратегии физического изматывания и уничтожения.
Лагерный труд был построен вокруг нормы выработки — установленного объёма работ, от выполнения которого напрямую зависела хлебная пайка. Невыполнение нормы означало сокращение питания, а значит — ускоренное истощение и смерть. В условиях шахт, тундры, вечной мерзлоты и хронического недоедания эта система превращалась в замкнутый круг: ослабевший заключённый не мог выполнить норму, за что получал ещё меньше еды. Для политзаключённых, особенно троцкистов, это означало почти гарантированную гибель.
Именно в этих условиях троцкисты организовали одну из самых масштабных и принципиальных форм сопротивления в истории ГУЛАГа — массовую политическую голодовку, начавшуюся в Воркуте осенью 1936 года. Она была не стихийным протестом, а осознанной коллективной акцией с чётко сформулированными политическими требованиями:
- Отмена незаконного решения НКВД о переводе всех троцкистов из административной ссылки в концлагеря. Политические дела должны рассматриваться в открытых судебных заседаниях, а не Особым совещанием НКВД.
- Ограничение рабочего дня восьмью часами, как для обычных рабочих.
- Отмена привязки питания к норме выработки: питание должно быть гарантированным, а стимулирование труда — осуществляться денежной компенсацией.
- Раздельное содержание политзаключённых и уголовников — как в бараках, так и на рабочих участках.
27 октября 1936 года почти во всех бараках лагеря сотни людей одновременно объявили голодовку. В ней участвовали около тысячи заключённых. Власти немедленно попытались изолировать голодающих, вывезя их в полуразрушенные бараки в тундре, за десятки километров от рудника. Переписка была запрещена, информация блокирована, а с шестых суток началось принудительное кормление.
Голодовка продолжалась 132 дня. За это время умерли несколько человек, многие были доведены до крайнего истощения. Несмотря на давление, изоляцию и смерть товарищей, большинство участников не отступило. В марте 1937 года НКВД был вынужден официально объявить о выполнении всех требований. Это была редкая и принципиальная победа политзаключённых над лагерной системой.
Однако она оказалась временной. Уже в 1937–1938 годах начался массовый террор внутри лагерей. Троцкистов этапами вывозили в тундру и расстреливали без суда. Расстрелы сопровождались издевательствами, инсценировками «уголовных преступлений», радиопередачами списков казнённых. Людей уничтожали систематически – мужчин, женщин, стариков, детей, иногда целыми группами, по заранее составленным спискам. В Воркуте, как и в других лагерях, было уничтожено почти всё организованное ядро большевиков-ленинцев.
Уходя на расстрел, они пели Интернационал и кричали «Да здравствует Мировая Революция!».
Выводы
История троцкистского подполья конца 1920-х – начала 1930-х годов имеет значение в первую очередь как политическое завещание наших предшественников. Практика и опыт Левой оппозиции в СССР стали тем реальным, а не абстрактным мостом, который связал Октябрьскую революцию с Четвёртым интернационалом и далее — с современным троцкистским движением. Именно благодаря этим людям была сохранена живая традиция революционного марксизма в условиях, когда официальная партия стремительно превращалась в аппарат господства над рабочим классом.
Главный политический вывод их борьбы заключается в понимании революционной преемственности как практики, а не лозунга. Большевики-ленинцы не цеплялись догматически за одну форму борьбы. Они проявляли тактическую гибкость, последовательно переходя от внутрипартийных дискуссий и попыток легального давления к подпольной организации, а затем — к формам сопротивления, доступным даже в условиях изоляции и лагерей. Их борьба включала коллективное теоретическое производство, нелегальную агитацию, попытки сохранить связь с рабочими, а в условиях ГУЛАГа — забастовки, коллективные протесты и голодовки как форму политического действия, а не отчаяния. Это была борьба за сохранение субъекта революционной политики там, где саму возможность политики стремились уничтожить.
Важнейшим элементом унаследованной традиции стала принципиальная установка: оппозиция не была антисоветской и не отказывалась от завоеваний Октября. Напротив, она боролась за их спасение от бюрократического вырождения. Отсюда — отказ от индивидуального террора, авантюризма и заговорщичества, сочетавшийся с упорным поиском любого пространства для коллективного действия. Даже в тюрьмах и изоляторах троцкисты продолжали вести дискуссии, писать документы, спорить о стратегии мировой революции и сохранять организационные формы солидарности.
Для нас сейчас это наследие - не просто моральный пример, а источник политического метода. Понимание бюрократии как социального слоя, анализ термидора, концепция защиты деформированного рабочего государства и ориентация на международную революцию — всё это формировалось в постоянном диалоге между эмигрантским центром и подпольем внутри СССР. Без этого опыта Четвёртый интернационал был бы либо чисто эмигрантским проектом, либо теоретической схемой, оторванной от реальной классовой борьбы.
Сегодня эти люди во многом незаслуженно забыты: они не вписались ни в официальный советский канон, ни в либеральные нарративы, сводящие их либо к «жертвам режима», либо к «утопистам». Наша задача - вернуть им место в истории — не как мученикам, а как активным политическим субъектам. Сохранение этой традиции означает не культ прошлого, а усвоение её главного урока: революционная политика возможна даже в самых неблагоприятных условиях, если есть теоретическая ясность, коллективная организация и отказ капитулировать перед обстоятельствами.
Мы должны четко усвоить исторические уроки:
Без теории подполье превращается в выживание, а без организации теория превращается в память, которая не может ни на что повлиять. Централизация без политического мышления рождает аппарат, и организация может быть жива, только пока каждый член партии умеет думать самостоятельно.
И спустя все эти годы мы можем видеть, что наследие троцкистов не кануло в небытие. Строятся партии и Интернационал. И полностью оправдываются надежды Троцкого. «…сейчас моя работа в полном смысле слова «незаменима». В этом смысле нет никакого высокомерия. Крушение двух интернационалов поставило проблему, для работы над которой никто из вождей этих интернационалов абсолютно не пригоден. Особенности моей личной судьбы поставили меня лицом к лицу с этой проблемой во всеоружии серьезного опыта. Вооружить революционным методом новое поколение через голову вождей Второго и Третьего Интернационалов – этой задачи сейчас, кроме меня, некому выполнить».
