В течение нескольких месяцев в Петрограде, да и по всей России, каждый угол улицы был общественной трибуной… В поездах, трамваях — везде вспыхивала импровизированная дискуссия… На Невском, в сгущающихся сумерках, длинная двойная колонна велосипедистов ехала с ружьями на плечах. Они остановились, и толпа обступила их, засыпая вопросами. «Кто вы? Откуда?» — спросил толстый старик с сигарой во рту. «Двенадцатая армия. С фронта. Мы пришли поддержать Советы против проклятой буржуазии!»… Вверх по Невскому весь город, казалось, вышел на променад. На каждом углу огромные толпы собирались вокруг эпицентра горячей дискуссии. Пикеты из дюжины солдат со штыками наготове слонялись на перекрестках, краснолицые старики в богатых меховых шубах трясли на них кулаками, нарядно одетые женщины выкрикивали оскорбления; солдаты слабо спорили в ответ, смущенно ухмыляясь… У Михайловского театра появился человек с охапкой газет, и на него немедленно набросились обезумевшие люди, предлагая рубль, пять рублей, десять рублей, вырывая друг у друга газеты, словно дикие звери. Это была «Рабочий и солдат», возвещавшая о победе Пролетарской Революции…
Так Джон Рид в знаменитой книге «10 дней, которые потрясли мир» описывает события 1917 года в революционном Петрограде. Все это не результат массового психоза и не минутная вольность толпы «без царя в голове». За год до того все это было скрыто за благолепной панорамой буржуазного и чиновничьего города, столицы на тот момент воюющего государства. За оторванными от жизни желто-черными казармами, министерствами и особняками таилась эта сила в глубине общества в самых разных формах.
Пока в верхах общества чиновники, финансисты, промышленники разговаривали между собой о задачах внешней политики, о статистических данных по результатам аграрной реформы и о выборах в Думу, называя это политической дискуссией, в рабочих кварталах шли разговоры о хлебе, зарплате, судьбе родственников на фронте. В широких слоях общества на самом деле никогда не переставали говорить о политике, но говорили о ней в разных формах, понимая ее через свой собственный опыт.
Внешне город казался спокойным. Исключением становились лишь краткие вспышки недовольства — забастовки, продовольственные беспорядки, которые рассматривались властями как нарушения порядка и беспощадно подавлялись.
Картина того, как развалился этот мнимый консенсус общества в 1917 году, конечно, впечатляет. Буквально несколько месяцев понадобилось людям, чтобы перейти от обсуждения личных проблем на кухне к массовым публичным дискуссиям о классовой природе власти на улицах. Вышли наружу те общественные силы, чье «обывательское» мнение долгие годы было принижено «высокой» полемикой «знающих» людей, в сущности, ни о чем. О чем говорит нам эта скоротечная перемена сейчас, спустя более чем сто лет? Она дает нам бесценный исторический опыт того, что такое политическая дискуссия и почему она важна именно здесь и сейчас, когда политический режим в России стремится задавить любую дискуссию в обществе.
Говорить о политике страшно и бесполезно. Будешь критиковать — тебя занесут в списочек, оштрафуют, посадят, иными словами, испортят дальнейшие перспективы на жизнь. А предложить-то особо и нечего, там же не дураки сидят… Да? Жизнь не то чтобы очень уж плоха: можно сходить в бесплатную поликлинику, защитить свои трудовые права в суде при споре с работодателем, рабочие места в целом тоже можно найти. Да, перспектив на счастливое будущее нет, а экономический кризис наступает на пятки и грозит обернуться печальным финалом для страны. Порой это заставляет волей-неволей задуматься о причинах собственных проблем.
Кто виноват? Местные чиновники, которые пилят бюджет города, в очередной раз заменяя мокрые бордюры на сухие; единоросы, голосующие не за те законы; бумажная оппозиция, которая поддерживает репрессии; недобросовестный бизнесмен, решивший сократить часть сотрудников, переложив их обязанности на оставшихся без повышения зарплат? Да, безусловно. О грехах первых и последних можно говорить даже вслух, в публичном поле (иногда). О власти и оппозиции нет-нет да заговорят между собой близкие друзья. Но все это не просто отвлеченная от жизни болтовня. Это та форма общественной дискуссии, которая скрывает в себе пока еще не осмысленную политическую дискуссию, ведущую от частных проблем к конкретным выводам о противоречиях и тенденциях развития существующей в России и в мире полит-экономической системы.
Почему тебе страшно?
О политизации людей, объективно, сейчас говорят те, кто уже политизирован. Каждый, впрочем, говорит об этом по-своему, что можно заметить и на примерах того, что говорят они о самой общественной дискуссии в России, в чем видят причины, следствия и возможные перспективы развития. Возьмем для примера либеральные СМИ и их интерпретацию политической борьбы в России и ее текущих задач.
Действительно, в России за последние 4 года значительно усилились репрессии в отношении политических активистов, ведущих активную медийную деятельность в интернете. Платформы, где они публикуются, активно блокируют и замедляют, их организации признаются экстремистскими или иностранными агентами, что либо значительно затрудняет их легальную деятельность, либо вовсе приводит к отказу от таковой и эмиграции активистов из страны. Само существование оппозиционных СМИ в России фактически было поставлено под вопрос. Постепенно большая часть медийных оппозиционеров оказалась банальным образом отрезана от российского общества. В итоге эти самые медийные оппозиционеры заявили о том, что сама дискуссия в обществе без их непосредственного участия теперь фактически невозможна.
Либеральные деятели, таким образом, подталкивают к мысли о том, что открыто говорить о политике можно только вне России, сводя вопрос исключительно к авторитаризму и демократии как абстрактным формулам. Из такой постановки вопроса исходит закономерный вывод: все, что мы можем делать, — это ждать, пока авторитаризм в России не закончится, как порядком подзатянувшийся грибной дождик. Потом можно будет вернуться в страну и брать бразды правления в свои либеральные руки. На оставшихся в стране простых людей, которых либералы характеризуют как зацикленных на себе, атомизированных, равнодушных к несчастьям ближнего и вместе с тем согласных с властью, подыгрывающих ей и зависимых от нее, — ставка явным образом не делается.
Этот либеральный анализ совершенно не отвечает на вопрос о том, что делать в такой ситуации, сводит все авторитарные режимы под одну гребенку, но при том еще и ставит вопрос о коллективной ответственности всего общества за происходящее. Рассматривая вопрос о характере и наличии дискуссии в обществе вне контекста классовой природы существующего в стране режима, вне его внутренних тенденций и противоречий, вне общемировых процессов, неизбежно приходишь к абстракциям в понимании и к ошибкам на практике. Неудивительно в этом контексте то, в каком состоянии находится российское либеральное движение и насколько легко для властей оказалось снять с выборов «Яблоко». Их собственная позиция означала для них положение обреченных мучеников тоталитарного режима, не способных ни на что повлиять, пока путинский режим волшебным образом не испарится.
Это же пассивное возмущение, которое перманентно испытывают либералы, проецируется на все общество, на то самое «большинство», которое против Путина. Забавно то, что так же, в сущности, поступают и провластные пропагандисты, объявляя, что «большинство» в едином порыве безусловно разделяет патриотический настрой, готово повременить с решением проблем ради общей борьбы с западным империализмом. Аналогично каждая левая группа склонна заявлять, что все рабочие страны лишь потому еще не являются членами их организации, что не осознали своих социально-экономических проблем с классовых позиций, в отличие от них самих, само собой, уже просвещенных.
И те, и другие, и третьи склонны приписывать свое собственное мнение большинству, оставляя на уровне статистической погрешности мнения, которые расходятся с их позицией. Мнение свое они как бы вкладывают в голову абстрактному человеку, который либо слишком напуган, либо слишком хорошо живет, чтобы его высказать вслух. Но все дело-то как раз и заключается в том, что у такого большинства есть собственный голос, собственные мысли; вопрос лишь в том, что его не хотят слышать те, кто говорит от имени того самого большинства как со стороны власти, так и со стороны оппозиции. Язык, на котором говорят люди между собой, отличается от языка обличительных статей в интернете; его нужно уметь слышать и выделять в разговорах о том, с чем люди сталкиваются каждый день, — о работе, учебе, подработках, зарплатах, о воспитании и содержании детей, о страхах и надеждах на будущее.
Это самое большинство сейчас не хочет говорить о политике только в том смысле, что оно не согласно выражать свое мнение через те термины, понятия и лозунги, к которым привыкли «политики». Оно не хочет говорить о политике в политических терминах и напрямую ставить вопрос о власти, но никогда не молчит. Всегда обсуждает, но не так, как того от него ожидают. В конце концов, зачем говорить о политике нам, когда о ней говорят те, кому положено?
Кесарю — кесарево, политикам — политическое
Специфика политического режима в путинской России заключается в его бонапартистском характере. Это означает, что режим как бы ставит себя над классовыми противоречиями, балансирует между интересами различных слоев общества, в первую очередь между пролетариатом и буржуазией. Это обстоятельство позволяет режиму поддерживать остатки социальных и трудовых прав, ограничивая аппетиты крупного бизнеса, заинтересованного в максимальном сокращении зарплат работников и переориентации социальной сферы (медицина, образование и т. д.) на чисто коммерческую основу. С другой стороны, режим в России установлен крупным капиталом и служит ему же в конечном итоге. Он призван обеспечить развитие капитализма в стране, укрепить позиции крупных собственников, продолжающих извлекать прибыль из всего происходящего.
Такая противоречивая характеристика режима обусловливает и то, как с таким режимом уживается общество, как на него реагирует большинство населения. Бонапартистский режим создает атмосферу, в которой у людей формируется ложная уверенность в том, что и без прямого участия людей в политике все может разрешиться, стать лучше. На крайний случай вместо самоорганизации и коллективных политических действий, когда локальная проблема совсем уже не дает житья, можно записать обращение к президенту, написать председателю СК Бастрыкину, пойти судиться с работодателем. Почему так происходит? Потому что это наиболее простой путь. И в силу того, что режим всеми силами пытается поддерживать видимость баланса, власти часто идут навстречу, демонстративно прижучивая местного чиновника или нерадивого бизнесмена.
Именно поэтому большинство не видит смысла в том, чтобы ставить прямо вопрос о власти. Сводя проблемы к частным проявлениям коррупции отдельных лиц, перегибам на местах и проблемам управления, чему режим в своей пропаганде всячески способствует, люди именно что действуют на основе собственного опыта, собственного понимания того, как работает политика в России. Весь фокус, впрочем, заключается в том, что такие локальные проблемы, проявления кризиса рыночной экономики и бюрократические перегибы на местах являются не аномалиями, но содержатся в самой сущности режима. Их проявление — это и есть норма для капитализма. Связать такие проблемы воедино и выявить их причину означает как раз-таки начать разговор о политике.
Это единственный верный, но вместе с тем достаточно сложный путь. Осознание этого пути требует от масс опыта самостоятельной политической борьбы, требует наличия массовой партии рабочего класса, которая стала бы сосредоточением коллективной памяти обо всей истории этой борьбы за долгие ее века. Что на политической арене в России мы видим вместо этого?
В преддверии выборов активизировались разного рода партии и начали свои агиткампании. Но о чем они говорят и на чем основывают свою стратегию? Как раз на этих частных проблемах и обещаниях эти частные проблемы решить путем более эффективного управления. Так, главные агитаторы против блокировок интернета — «Яблоко», КПРФ и «Новые люди» — не связывают эти блокировки с интересами российского бизнеса и государства, но говорят об абстрактном авторитаризме и более точечных блокировках. За увлечением такой риторикой «частных проблем» стоит простое желание получить как можно больше голосов на выборах, беря на себя минимум политического риска.
Каждая такая политическая сила — от КПРФ и ЛДПР до «Новых людей» и «Яблока» — говорит о том, чтобы действовать «разумнее» в рамках того политического курса, по которому идет нынешнее буржуазное правительство. Подразумевая борьбу за второе место под участием в выборах, они в России рассчитывают лишь повлиять на этот курс. В то же время, говоря о борьбе за первое место, реформисты подразумевают свое желание идти во главе, но все тем же курсом, что показывают многочисленные примеры парламентаризма на Западе. В итоге и мы в России, и рабочие в других странах сталкиваемся с одной большой проблемой, имя которой — капитализм.
Понимать политику конкретно
Каждый человек перед тем, как принять какое-либо решение, сделать что-либо, проводит определенный анализ. Чем лучше этот самый анализ, тем эффективнее в данной ситуации человек действует, исходя из объективного окружения и своих собственных возможностей. Зачастую, если мы выносим за скобки банальную удачу, хороший анализ всегда конкретен, то есть в наиболее полном объеме учитывает все факторы: внутренние тенденции и противоречия, внешние взаимосвязи явления с контекстом времени. Он формирует общий вектор развития тенденции и показывает движущие силы ее развития.
Такой анализ требует значительного опыта политической борьбы, которого, что логично, у большинства населения нет. Напротив, нынешний режим делает все возможное, чтобы этого опыта и не появилось, как описано выше. Поэтому общественная дискуссия остается на уровне абстракций, то есть единичных, односторонних проявлений общей тенденции развития общества; на уровне частных проблем, которые выражают собой лишь проявления всеобщего кризиса капитализма с той или иной стороны. Сам разговор о кризисе в этой логике должен быть конкретен именно с той точки зрения, что он должен показывать методологический принцип — конкретное есть единство многообразного. Иными словами, конкретное рассмотрение кризиса означает рассмотрение его как разнообразных его проявлений как единой динамической системы. Еще дальше упрощая, когда люди говорят об отдельных проявлениях кризиса, мы должны показывать, какое место этот элемент занимает во всей картине мира, какую тенденцию он выражает в рамках общего.
Когда человек видит, что зарплата не растет, а цены в магазине, напротив, растут с завидной регулярностью, когда понимает, что суд с работодателем — это лотерея, видит, что чиновник, заменивший бордюры, получил премию, — увы, это не ошибка конкретных людей. Здесь он сталкивается с фундаментальными принципами работы всей системы, проявленными с разных сторон. Это не моральная оценка — это устройство классового общества, где владельцы земли и недвижимости, производств и банков получают прибыль за счет остальных.
Именно в рамках такого диалектического анализа мы выводим классовую сущность вопроса в своем собственном анализе, показывая то, как само развитие классового общества при конкретном рассмотрении становится результатом единства и борьбы классов в рамках единой системы. Именно так мы выводим перспективы коммунистического общества, показывая развитие как процесс разрешения этого основного противоречия. От абстрактного к конкретному.
Каждый, на самом деле, в процессе приобретения политического опыта движется от абстрактного понимания политики к конкретному. Попытки словесно оформить этот процесс, осмыслить опыт уже из самого процесса анализа как такового — это уже совсем другой разговор, важность которого осознаешь лишь на практике. Это не какое-то тайное знание. Чтобы разговаривать о политике конкретно, не нужно десятилетиями изучать политологию и философию. Задача состоит лишь в том, чтобы научиться говорить о политике не языком лозунгов (что ни один здравомыслящий человек не сочтет хорошей политической дискуссией), а через конкретное содержание.
Таким образом, разговоры о политике на улицах следует понимать не просто как выкрикивание лозунгов налево и направо, а именно как процесс, когда люди начинают связывать свои проблемы с общими тенденциями в обществе, как отдельный взмах кисточки связан с целой картиной. Наша программа в русле большевистской традиции ориентирована как раз на то, чтобы сделать такую связку. В этом заключается политизация дискуссии в обществе. Это момент, когда страх и нежелание сменяются энтузиазмом и движением.
Постепенно даже в условиях тоталитарной диктатуры люди политизируются под давлением накопившихся общественных противоречий. Нужно большое упорство, чтобы эту политизацию игнорировать, оставаться «вне политики». Впрочем, упорство, направленное на игнорирование реальности, достойно лучшего применения. Если стараться отвлечься от слона в комнате, он не пропадет, разбитые им тарелки не склеятся сами по себе, а проблемы, связанные с его наличием, продолжат множиться. Нужно открыть глаза, помогать другим и коллективно действовать в этом мире.