Оригинальная публикация на сайте marxist.com от 11 августа 2023 г.
Падение недолговечной Второй французской республики в декабре 1851 года стало одним из самых быстрых и завершенных переворотов в современной политической истории. Родившись в результате Февральской революции 1848 года, республика, казалось, обещала новую эру прогресса и демократии для всей Европы. Но это оказалось ложным рассветом. Менее чем за четыре года самая демократическая республика на Земле превратилась в свою противоположность — голую диктатуру Наполеона III.
Данная статья является введением к книге К. Маркса «Восемнадцатое брюмера», изданной Wellred Books
«Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» было написано в виде серии статей Карлом Марксом сразу после этих событий. Она остается не только классикой марксистской теории, но и одним из величайших когда-либо написанных произведений политического анализа.
В семи сжатых главах Маркс раскрывает анатомию революции и контрреволюции в вихре событий, личностей и партий, характерных для того времени. Но не только это, в ходе этой феноменальной работы Маркс затрагивает ряд теоретических вопросов, которые находят отклик далеко за пределами девятнадцатого века.
Роль личности в истории, природа бонапартизма и буржуазного государства, природа крестьянства и его взаимоотношения с рабочим классом, даже природа социал-демократии — все эти вопросы сформулированы с удивительной ясностью, учитывая относительно раннюю стадию борьбы рабочего класса, на которой была написана эта работа.
Сегодня публикация нового издания великого труда Маркса происходит в еще более нестабильный период, чем середина XIX века. Твердое понимание уроков, изложенных в «Восемнадцатом брюмера», как никогда необходимо. Поэтому мы надеемся, что нижеследующее введение поможет читателю ознакомиться с ключевыми областями анализа Маркса и соотнести его выводы с современным миром.
Исторический материализм
Революция 1848 года дала Марксу первую возможность применить к живым событиям материалистический подход к истории, который он разработал и усовершенствовал вместе со своим близким соратником Фридрихом Энгельсом.
Переворот Бонапарта в 1851 году стал решающим поражением, которое поставило перед революционным рабочим движением новые теоретические и политические проблемы. Первая и, пожалуй, самая главная проблема связана с очевидной легкостью, с которой Бонапарт смог прийти к власти и восстановить империю.
Многие искали убежище в исторической теории «Великого человека», объясняя падение Республики как результат неудержимой воли Бонапарта. Другие, напротив, стремились лишить Бонапарта его триумфа, утверждая, что Республика была обречена с самого начала и что возвышение Бонапарта было заложено в фундамент французского общества.
По иронии судьбы, этот взгляд не обязательно был несовместим с поклонением «великим» личностям. Сам Бонапарт фактически придерживался этой точки зрения, считая восстановление империи предначертанным «Провидением», и что его судьба — воплотить его в жизнь. И, по крайней мере, поверхностно, события, казалось, подтверждали его гипотезу.
Оба объяснения равны в том смысле, что оба в конечном итоге ничего не объясняют. Если события определяются некими историческими «свободными агентами», которые не поддаются никакому предсказанию и контролю, или если они на самом деле являются лишь разворачиванием предопределенной судьбы, то какая разница? Ни та, ни другая интерпретация не позволяет нам извлекать уроки из событий, чтобы самим вмешиваться в историю и изменять ее.
Однако эти по сути фаталистические взгляды обеспечили теоретическое прикрытие для тех, кто оказался во главе республиканского и рабочего движений в 1848-51 годах. Если они ничего не предвидели, объясняли они, то это потому, что ничего нельзя было предвидеть; если они ничего не сделали, то это потому, что ничего нельзя было сделать. Ответ Маркса содержится в следующих знаменитых строках:
«Люди сами делают свою историю, но они ее делают не так, как им вздумается, при обстоятельствах, которые не сами они выбрали, а которые непосредственно имеются налицо, даны им и перешли от прошлого».
В основе марксистского взгляда на историю лежит материалистический принцип, согласно которому эти обстоятельства могут быть научно поняты человеком. Поэтому необходимо исследовать эти обстоятельства, чтобы поместить идеи и действия отдельных людей в соответствующий контекст. Только тогда мы сможем понять реальную логику событий и направить наши собственные попытки творить историю. Именно этого и добился Маркс в «Восемнадцатом брюмера».
Классовая борьба
В феврале 1848 года, накануне революции во Франции, Маркс и Энгельс заявили всему миру: «История всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов». И главными среди социальных условий, которые Маркс анализирует в «Восемнадцатом брюмера», были различные классы, существовавшие во французском обществе в 1848 году, а также то, как интересы и борьба этих классов определяли политические события.
Господствующим классом во французском обществе на момент революции 1848 года, несомненно, была буржуазия, то есть обладатели капитала в виде промышленности, земли и финансового аппарата.
Великая французская революция сместила старое абсолютистское государство и ликвидировала последние остатки феодальной собственности на землю по всей стране. При этом революция закрепила «свободную» буржуазную собственность, не обремененную феодальными повинностями или привилегиями, в основе государства, будь то в форме республики (1792-1804), империи (1804-1815), восстановленной Бурбонской, или «законной», монархии (1815-1830), или Орлеанистской, или «Июльской» монархии (1830-48).
Развитие капиталистического производства не только укрепило еще относительно слабую промышленную буржуазию в городах, но и сделало крупное землевладельческое сословие «вполне буржуазным» по своему характеру. Даже старые дворяне, бывшее «первое сословие» Старого режима, вернувшиеся из изгнания после поражения Наполеона, были сведены к простой фракции буржуазии. Те землевладельцы, которые не перешли к капиталистическому сельскому хозяйству, сами существовали за счет выкачивания части прибавочной стоимости, производимой рабочими и крестьянами страны, в виде земельной ренты.
Эта «аристократия земли» была тесно связана с «аристократией финансов», которая обогащалась за счет всех классов. Через закладные, раздавившие крестьян, безудержные спекуляции на парижской бирже, или Bourse [биржа в странах континентальной Европы — прим. пер.], и проценты по постоянно растущему национальному долгу эта «банкократия», как ее называл Маркс, протянула свои щупальца на все уровни экономики.
Стоит отметить, что подавляющее большинство французской буржуазии в 1848 году выступало за конституционную монархию по британскому образцу, а не за республику в каком-либо виде. При таком режиме буржуазия правит так же уверенно, как и при республике, но наличие неизбираемого главы государства, освященного вековыми традициями и как бы стоящего «над схваткой», не только мистифицирует реальную классовую природу государства, но и служит полезным отвлекающим маневром для масс, когда они начинают двигаться.
Во время Февральской революции респектабельная либеральная оппозиция отчаянно пыталась избежать падения монархии, инспирировав отречение короля от престола в пользу его девятилетнего внука. Это поучительный пример того, как простая смена монарха может быть использована для сохранения государства, а вместе с ним и буржуазного правления, практически в неприкосновенности. Аналогичным образом, если монарх вмешивается, чтобы подорвать или даже свергнуть избранное правительство, которое оказывается ненадежным для правящего класса, вина за такой шаг, очевидно, ложится на корону, а не на класс, от имени которого она действовала.
Однако одним из основных пунктов конфликта внутри монархической буржуазии был вопрос о том, какая династия будет править Францией. Маркс находил основание для этой донкихотской борьбы соперничающих роялистских партий, «легитимистов» и «орлеанистов», в различных материальных условиях и интересах этих фракций.
Хотя промышленные, землевладельческие и финансовые буржуа являются частью одного класса, поскольку все они живут за счет прибавочной стоимости, производимой эксплуатируемыми массами, это, конечно, не означает, что у них одинаковые интересы. При реставрированных Бурбонах избирательное право было ограничено 50 000 богатейших землевладельцев Франции. Высшие посты в государстве занимали дворяне и высокопоставленные представители католической церкви.
При Карле X (1824-1830) аристократические семьи, потерявшие земли в ходе революции, получили солидную компенсацию, но даже это не удовлетворило «ультра» [ультрароялистов — прим. пер.] в его парламенте, которые требовали лишь полной реституции своих земель и восстановления Божественного права. Такая перспектива была невыносима не только для массы населения, но даже для основной массы французской буржуазии, которая в 1820-х годах сформировала либеральную оппозицию королю.
Наконец, неизбежное противостояние завершилось в июле 1830 года, и не в первый и не в последний раз во Франции монархия оказалась в проигрыше. Но в результате «трех славных дней» июля возникла не демократическая республика, а всего лишь смена династии, аналогичная по своей природе так называемой Славной революции 1688 года в Англии.
Как объясняет Маркс в «Восемнадцатом брюмера»:
«Легитимная монархия была лишь политическим выражением наследственной власти собственников земли, подобно тому как Июльская монархия — лишь политическим выражением узурпаторской власти буржуазных выскочек. Таким образом, эти фракции были разъединены отнюдь не так называемыми принципами, а материальными условиями своего существования…»
Люди, родившиеся в этих условиях, также унаследовали традиции и идеологический багаж, сформировавшийся в ходе развития их класса. И сами эти идеи составляли значительную часть обстоятельств, в которых эти люди творили историю.
Точно так же титаническая борьба между британскими партиями либералов и тори в XIX веке в основе своей была политическим выражением столкновения интересов промышленной и помещичьей фракций британского правящего класса. При всей их высокопарной парламентской риторике фундаментальный раскол между этими двумя партиями в конечном итоге сводился к спору о том, как делить награбленное у рабочих и крестьян всего мира.
Но хотя различные индивидуумы и фракции буржуазии могут находиться в постоянной борьбе друг с другом, это не мешает им действовать почти единодушно как класс, когда им угрожают другие классы общества. Именно на этом основывалась «Партия порядка» — так назывался нечестивый союз двух роялистских фракций во времена Второй республики.
Судя по их заявленным целям и принципам, такое слияние должно быть невозможно, и все же, когда они столкнулись с восстанием рабочего класса, их общие интересы как класса взяли верх над всеми другими соображениями. В этом кроется урок для классово сознательных рабочих сегодня: какой бы острой ни была вражда между двумя буржуазными партиями, такими как республиканцы и демократы в США, они сформируют сплоченный единый фронт против рабочего класса, когда столкнутся с серьезным вызовом своему правлению.
Рабочий класс
В 1848 году французской буржуазии противостоял молодой и относительно малочисленный рабочий класс, или пролетариат. Этот класс наемных рабочих, который не мог поддерживать свое существование иначе, кроме как продавать свою способность работать по дням или неделям, практически не существовал во Франции во время Великой революции 1789-93 годов. Только с ростом капиталистической промышленности, ставшим возможным благодаря этой революции, начал формироваться современный рабочий класс.
В 1840-х годах, финансируемых за счет огромных государственных займов, наблюдался бум железнодорожного строительства. Строительство железных дорог увеличило спрос на уголь и металлургическую промышленность. Это неизбежно привело к росту спроса на рабочих, которые стали концентрироваться в крупных городах. В 1851 году 1 331 260 человек из 36 миллионов населения страны были классифицированы как занятые в «крупной промышленности».
Условия труда и жизни молодого французского рабочего класса были ужасными, сравнимыми с ужасами, описанными Энгельсом в «Положении рабочего класса в Англии». Рабочие часто трудились по четырнадцать, а то и восемнадцать часов в день, зарабатывая едва ли достаточно, чтобы выжить.
Из-за нехватки жилья рабочие и их семьи теснились в крошечных комнатах и были вынуждены жить в самых убогих условиях, какие только можно себе представить. Скученность и грязные условия жизни рабочего класса способствовали распространению болезней, таких как холера, которая унесла жизни 18 400 человек только в Париже в 1831-32 годах.
Именно в этот период страданий и неуверенности в себе зародились первые организации французского рабочего класса, а также сформировалось сознание рабочего класса. Во время мощного лионского восстания 1834 года шелкоткачи впервые в истории Франции обратились со своими лозунгами к конкретному классу — «рабочим». Это ознаменовало качественный разрыв с предыдущими радикальными традициями во Франции, такими как якобинизм, который, как правило, обращался к «народу» в целом.
По мере того как рабочий класс продолжал расти в условиях Июльской монархии, рабочие начали создавать дружеские общества, профсоюзы, кооперативы и даже революционные тайные общества. Также создавались образовательные общества для обсуждения политической и экономической теории. Это движение стало благодатной почвой для роста влияния различных социалистических и коммунистических теорий, которые оказали значительное влияние на революцию 1848 года. Не зря Маркс и Энгельс заявили в 1848 году: «Призрак бродит по Европе — призрак коммунизма».
Подобно британскому чартистскому движению, рабочие были в авангарде борьбы за всеобщее избирательное право, хотя во Франции оно приняло гораздо более ярко выраженную республиканскую форму. Но, как и чартисты, и рабочие движения во всем мире с тех пор, они также объединили эту программу демократических требований со своими собственными социальными требованиями.
Десятичасовой рабочий день, «право на труд» — то есть право на справедливо оплачиваемую, достойную работу для всех — и «организация труда», то есть планирование экономики с целью ликвидации бедности, — все эти вопросы были подняты рабочими, как только пала монархия. Для рабочего класса политическая демократия всегда была средством достижения социальной эмансипации, а не самоцелью. Этот факт будет иметь чрезвычайно важные последствия для революции 1848 года и последующих событий.
Рабочие быстро поняли, что без политической организации невозможно реализовать какую-либо программу, и это дало толчок вдохновляющему «клубному движению», которое процветало с марта по июнь 1848 года. 1 марта в Париже было известно о пяти клубах, 15 марта их было уже пятьдесят девять. К середине апреля насчитывалось 203 клуба, из которых 149 были объединены в единую федерацию.
Клубы получили свое название и вдохновение от Великой французской революции 1789-93 годов, но имели совершенно иное классовое содержание. В отличие от первоначальных клубов, они состояли из десятков тысяч рабочих, которые регулярно, иногда по ночам, собирались для обсуждения задач революции. Маркс называл клубы «центрами революционного пролетариата» и даже «образованием рабочего государства против буржуазного государства».
К сожалению, подъем клубов был недолгим. После апрельских выборов правительство начало решительные действия против них, и 23 июня они были спровоцированы на восстание, в котором приняли участие не менее 50 000 вооруженных повстанцев, а тысячи были убиты. Во многом это было предтечей печально известной «кровавой недели» 21-28 мая 1871 года, когда Парижская коммуна была подавлена версальской армией.
Мелкая буржуазия
Рабочий класс, возможно, и был в авангарде революционного движения 1848 года, но он был далеко не единственным классом французского общества, который был заинтересован в свержении Июльской монархии, и он далеко не составлял большинства в республиканском движении.
На самом деле подавляющее большинство городского населения Франции в 1848 году составляло то, что Маркс называл «мелкой буржуазией»: мелкие собственники, владевшие средствами производства, но работавшие на себя. Ремесленники, владеющие собственными мастерскими, владельцы магазинов и низшие слои журналистов, адвокатов, врачей и других профессионалов составляли основную часть этого класса.
Именно революционная мелкая буржуазия возглавила Французскую революцию в ее самой радикальной фазе, в рамках Якобинского конвента 1793 года. Декларация прав человека и гражданина, изданная в 1793 году под давлением парижских санкюлотов, дополнила формальное, юридическое и политическое равенство первоначальной декларации 1789 года дополнительными социальными требованиями, такими как содержание безработных и светское образование для всех, которые были чрезвычайно прогрессивными для того времени.
Однако даже самые радикальные слои мелкой буржуазии и ее республиканские традиции отличаются тем, что, в отличие от рабочего движения, представители мелкой буржуазии никогда не заходили так далеко, чтобы оспаривать частную собственность. В конце концов, мелкие буржуа сами были собственниками. Например, приоритет «Горы», которая представляла мелкобуржуазный республиканизм времен Второй республики, ставил во главу угла максимальную политическую демократию и правовое равенство, чтобы противостоять привилегиям и коррупции крупной собственности и обеспечить помощь беднейшим слоям населения.
Позиция, которую занимали политические представители мелкой буржуазии, в конечном итоге отражала ее классовое положение, как объясняет Маркс. Интересно, что Маркс называет мелкую буржуазию «переходным классом», поскольку она образует средний слой между капиталистами и рабочим классом, и ее представители постоянно поднимаются в ряды капиталистов или «постепенно опускаются в пролетариат», поскольку разоряются в результате конкуренции с крупным бизнесом.
В результате такого промежуточного положения в классовой борьбе взаимоисключающие интересы крупной собственности и пролетариата, по словам Маркса, «одновременно взаимно притупляются» в виде общего обращения к «народу» в целом и требований, направленных на устранение худших эксцессов капитализма при сохранении его экономических отношений в неприкосновенности.
Яркий пример такого мышления можно найти в требовании Берни Сандерса разделить крупные банки на более мелкие, которые останутся под контролем капиталистов. Точно так же пламенная «популистская» риторика Пабло Иглесиаса и Podemos в Испании была направлена не против капиталистического класса или какого-либо класса в частности, а против «касты», которая сидит на вершине истеблишмента и обманывает народ в целом, предположительно включая и некоторых капиталистов.
Притупление классовой борьбы в теории приводит и к притуплению борьбы на практике. Никто из членов «Горы» не поддержал восстание рабочих в июне 1848 года, но когда год спустя они подняли свое восстание, то сделали это без оружия, без подготовки и без четкого представления о том, за что они просят людей бороться, помимо туманного призыва «защищать конституцию».
Восстание 1849 года неизбежно потерпело поражение, и это поражение еще больше ослабило как рабочих, так и мелкобуржуазных демократов, а также укрепило позиции Бонапарта.
На основе опыта 1848-51 годов во Франции и Германии Маркс и Энгельс пришли к выводу, что мелкие буржуа — это класс, наименее способный к выполнению даже самых элементарных демократических революционных задач, не говоря уже о том, чтобы возглавить борьбу против капитала. Маркс оставил для мелкобуржуазных «демократов», пожалуй, самую язвительную критику в «Восемнадцатом брюмера», написав:
«Ни одна партия не преувеличивает больше своих средств, не обманывается легкомысленнее насчет Сложившейся ситуации, чем демократическая партия… Поэтому им нет надобности перед предстоящей борьбой исследовать интересы и положение различных классов. Им нет надобности слишком строго взвешивать свои собственные средства. Им стоит ведь только дать сигнал — и народ со всеми своими неисчерпаемыми средствами бросится на угнетателей».
Современная классовая борьба изобилует примерами такого самообмана, олицетворением которого в Греции стал самопровозглашенный «стихийный марксист» Янис Варуфакис. Поднятый в министерство финансов на фоне восстания против жестокой экономии, навязываемой массам ЕС и их собственным правящим классом, Варуфакис представил «скромное предложение» по облегчению долгового бремени, которое было немедленно отвергнуто «тройкой» из МВФ [Международный валютный фонд — прим. пер.], ЕЦБ [Европейский центральный банк — прим. пер.] и Еврокомиссии. Когда это предложение было категорически отвергнуто, Варуфакис стал увиливать и в конце концов подал в отставку.
На основе этого опыта он пришел к выводу, что в ЕС необходимо «больше демократии», и сегодня возглавляет крошечное «Движение за демократию в Европе 2025». Осталось три года [статья написана в 2022 г. — прим. пер.], и достижение поставленной цели выглядит сомнительным. Однако это вряд ли волнует самого Варуфакиса. Как пишет Маркс в «Восемнадцатом брюмера»:
«Во всяком случае демократ выходит из самого позорного поражения настолько же незапятнанным, насколько невинным он туда вошел, выходит с укрепившимся убеждением, что он должен победить…»
Стоит отметить, что Маркс считал возможным для индивидов принимать классовую позицию, не обязательно принадлежа к этому классу в своих непосредственных материальных условиях. Как он объясняет:
«Представителями мелкого буржуа делает их то обстоятельство, что их мысль не в состоянии преступить тех границ, которых не преступает жизнь мелких буржуа, и потому теоретически они приходят к тем же самым задачам и решениям, к которым мелкого буржуа приводит практически его материальный интерес и его общественное положение».
Теоретически промышленник-миллионер может занять позицию мелкой буржуазии в той же мере, что и рабочий, состоящий в профсоюзе. Предположительно поэтому даже люди из буржуазной среды могут принять пролетарскую политическую позицию, если они выражают и борются в соответствии с материальными интересами и социальным положением рабочего класса. Маркс и Энгельс сами являются известным примером этого явления.
Идеология и действия отдельных людей явно не определяются автоматически и механически их классовым происхождением, как в плане условий труда и жизни, так и исторически сложившихся в их семье. Сколько мы видели политиков, рассказывающих о своей принадлежности к «рабочему классу» и в то же время голосующих за сокращение зарплат и социальных услуг?
Однако организации и традиции различных классов общества, которые выросли и продолжают расти из их материальных условий, несомненно, противостоят человеку как важные условия его социального существования. В массовом масштабе это оказывает мощное влияние на идеи и действия миллионов людей.
Крестьянство
Помимо мелких буржуа в городах, еще одним классом мелких собственников является крестьянство, составлявшее абсолютное большинство населения Франции в 1848 году. Этот класс также обеспечил Бонапарту важную базу поддержки. Маркс отмечает, что его «навязчивая идея» имперской реставрации была реализована потому, что она совпала с «навязчивой идеей» крестьянства.
Когда 20 декабря 1851 года Бонапарт попытался узаконить результаты своего переворота на референдуме, результат, разумеется, был предрешен. Вся страна фактически находилась на военном положении, все оппозиционные партии были ликвидированы, и на всякий случай правительство сообщило всем государственным чиновникам, что их дальнейшая работа зависит от их восторженной поддержки.
Однако факт остается фактом: миллионы подлинных голосов были отданы в пользу Бонапарта. Большинство из них, несомненно, принадлежало крестьянству. Можно сказать, что если крестьянин в мундире покончил с республикой штыком 2-4 декабря 1851 года, то крестьянин в провинции установил империю избирательным бюллетенем 20 декабря.
В важном отрывке «Восемнадцатого брюмера» Маркс прослеживает поддержку Бонапарта среди крестьянства, исходя из материальных условий его существования. Изолированный и по своей природе консервативный образ жизни мелкопоместного крестьянства делал его, по мнению Маркса, одновременно и классом, и не классом. Крестьяне жили в примерно одинаковых материальных условиях, но их отношения друг с другом, как правило, ограничивались местной деревней. Например, не существовало ни одной сколько-нибудь значимой национальной крестьянской организации или политической партии.
Из этого атомизированного состояния Маркс сделал вывод, что крестьянство не способно самостоятельно занять независимую классовую позицию. Оно не может править непосредственно, самостоятельно. Поэтому Маркс приходит к выводу, что «политическое влияние мелкого крестьянства, следовательно, находит свое окончательное выражение в исполнительной власти, которая подчиняет себе общество».
Но было бы грубой ошибкой предполагать на основании этого, что крестьянство в целом всегда образует только сплошной блок реакции. Если бы это было так, то социальная революция в большинстве крестьянских стран была бы исключена, в том числе и русская революция 1917 года. На самом деле сопротивление перевороту Бонапарта было более ожесточенным в сельской местности, чем в городах. Историк Роджер Прайс записал, что «до 70 000 человек из по меньшей мере 775 коммун фактически взяли в руки оружие, а более 27 000 участвовали в актах насилия». Сам Маркс объяснял, что Бонапарт представлял «консервативного, а не революционного крестьянина».
Так же как буржуазная республика разоружила тех же рабочих, которые были призваны защищать ее 2 декабря 1851 года, она вела постоянную войну против распространения социализма в сельской местности. Она сделала крестьянство бонапартистским. Между тем ни мелкая буржуазия, ни рабочий класс не предлагали другого выхода из кризиса.
Как объяснял Троцкий в 1930-е годы, мелкие буржуа и крестьяне могут найти вождя в пролетариате, но:
«Чтобы привлечь на свою сторону мелкую буржуазию, пролетариат должен завоевать ее доверие. А для этого он должен быть уверен в своих силах.
Он должен иметь четкую программу действий и должен быть готов бороться за власть всеми возможными средствами. Закаленный своей революционной партией для решительной и беспощадной борьбы, пролетариат говорит крестьянам и мелкой буржуазии городов:
«Мы боремся за власть. Вот наша программа. Мы готовы обсуждать с вами изменения в этой программе. Мы будем применять насилие только против крупного капитала и его лакеев, но с вами, трудящимися, мы хотим заключить союз на основе данной программы».
Крестьяне поймут такой язык. Только они должны верить в способность пролетариата захватить власть».
К несчастью, французское крестьянство начало двигаться только после того, как наиболее передовая и решительная часть рабочего класса была разгромлена в июне 1848 года. Когда в последующие годы часть крестьянства все же двинулась в сторону революции, она обратилась за поддержкой к радикальным республиканцам и социалистам из «красной», или социал-демократической, партии, но раз за разом эта возможность упускалась социал-демократическими лидерами.
В то время как борьба в сельской местности достигла апогея, а некоторые районы находились на военном положении, социал-демократические лидеры постоянно держали борьбу рабочих в безопасных, легальных рамках, призывая своих последователей свергнуть Бонапарта у избирательных урн. В результате наиболее революционно настроенные крестьяне оказались в изоляции, а ярость крестьянства была направлена по реакционному пути в лице Бонапарта.
Сегодня в Европе вопрос о крестьянстве и его роли в политике в значительной степени решен благодаря урбанизации общества и индустриализации сельского хозяйства. Однако до сих пор остается много стран, где крестьянство остается важным фактором, главной из которых является Индия, вторая по численности населения страна в мире.
Вдохновляющее движение индийских фермеров, вспыхнувшее в 2020 году, является ярким современным примером революционного потенциала крестьянства. Задавленные долгами, с одной стороны, и мировым рынком — с другой, миллионы мелких фермеров восстали против ряда законов, принятых правительством БДП [«Индийская народная партия» — прим. пер.] с целью «либерализации» сельского хозяйства. Движение даже достигло масштабов восстания 26 января 2021 года, в День Республики Индии, когда десятки тысяч фермеров прошли маршем по центру Дели, сметая на своем пути полицию, и заняли знаменитый Красный форт.
Опыт индийских фермеров показывает, что, не будучи постоянным препятствием в борьбе за социализм, важная часть крестьянства может радикально повернуть влево и даже в революционном направлении, образуя естественного и мощного союзника для рабочего класса. Потенциал для такого союза явно существует в Индии, как показала историческая всеобщая забастовка 26 ноября 2020 года, в ходе которой 250 миллионов рабочих прекратили работу в то же время, когда фермеры начали свой марш на Дели. Но этот потенциал не был полностью реализован.
Анализ Маркса в «Восемнадцатом брюмера» также содержит предупреждение для рабочих Индии и всего мира. Мы не можем самонадеянно полагать, что значительная часть индийского крестьянства не может также яростно качнуться вправо, если не будет найден выход из кризиса на основе рабочего класса. И как во Франции в 1848-51 годах, ответственность за решение этой исторической задачи в конечном итоге ляжет на руководство рабочего класса и его организаций.
Социал-демократия
После поражения рабочих в июне 1848 года клубное движение было загнано в подполье. Но оставшиеся клубы и тайные общества объединились с радикальной республиканской фракцией «Горы» в «социал-демократическую партию», которая выдвинула общий список кандидатов по единой программе по всей стране.
В условиях социальной нестабильности и разочарования, охвативших все классы в период Второй республики, социал-демократам удалось завоевать миллионы голосов как в сельской местности, так и в городах. Таким образом, подъем французской социал-демократии и ее подавление Бонапартом в 1851 году дали Марксу возможность проанализировать политический феномен, который и сегодня имеет огромное значение.
Создание подлинно национальной партии, объединяющей широкие слои всех угнетенных классов французского общества, имеющей свою многочисленную парламентскую фракцию и даже поддержку в национальной гвардии и армии, означало огромный шаг вперед для рабочего движения.
В ряде случаев в бурный период 1848-1851 годов стратеги правящего класса даже опасались, что социал-демократы могут прийти к власти. Например, британский журнал The Economist в статье от 21 марта 1850 года сообщал:
«Прогресс, которого социализм добивается во Франции с каждым днем, действительно угрожает будущему. Умеренные считают, что до конца следующего года эта партия получит подавляющее большинство и сможет провозгласить демократическую и социальную республику».
К счастью для «умеренных» читателей The Economist, огромный потенциал, на который указывали успехи партии на выборах, был растрачен.
После того как пересмотр Конституции был заблокирован республиканцами в парламенте, всем сторонам стало ясно, что решающее столкновение неизбежно. Бонапарт открыто готовил переворот, в то время как респектабельная буржуазная пресса выступала против Конституции, а одна газета жаловалась:
«Демагоги утверждают, что мы должны оставаться в рамках законности… Но эта законность — все отвечают, что именно в ней кроется опасность… В самом деле, какая польза от этой законности?»
Тем временем лидеры социал-демократической, или «красной», партии самодовольно заявляли своим сторонникам, что им остается лишь дождаться второго воскресенья мая 1852 года, даты новых выборов, и тогда они завоюют урны для голосования.
К сожалению, этот радостный день так и не наступил. В ноябре Бонапарт начал кампанию упреждающих арестов против известных республиканцев и социалистов, а 2 декабря 1851 года он заполнил улицы солдатами и распустил оставшийся парламент. Именно этот переворот Маркс называет «18-м брюмера Луи Бонапарта», отсылая к дате французского республиканского календаря, когда Наполеон I захватил власть в 1799 году.
Несмотря на все имевшиеся в ее распоряжении средства, социал-демократия на каждом шагу оказывалась неспособной привести массы к власти. Важнейшую причину этой неудачи Маркс видел не только в порочных идеях или характере социал-демократических лидеров, но и в классовом противоречии, лежащем в основе самой социал-демократии: подчинении пролетарской партии руководству мелкой буржуазии и ограничении ее борьбы за преобразование общества «рамками мелкой буржуазии».
Рассматривая поражение «Горы» в июне 1849 года, Маркс поясняет:
«Своеобразный характер социально-демократической партии выражается в том, что она требует демократическо-республиканских учреждений не для того, чтобы уничтожить обе крайности — капитал и наемный труд, а для того, чтобы ослабить и превратить в гармонию существующий между ними антагонизм».
«Революционная точка» была оторвана от социальных требований рабочих, и вместо этого они были направлены по более безопасным, более «конституционным» каналам. Таким образом, всякий раз, когда возникала возможность решающего столкновения между буржуазной республикой и массами, так называемые «красные» лидеры делали все возможное, чтобы задержать борьбу, независимо от того, намеревались они это сделать или нет.
Такое утверждение можно отнести к любой из современных социал-демократических партий Европы, их более молодым и левым конкурентам, таким как Syriza в Греции, или к движению «Демократические социалисты Америки» в США, которое получило широкое распространение во время первой президентской кампании Берни Сандерса.
То, что объединяет это огромное разнообразие политических образований, каждое со своей программой, историей и национальным характером, совпадает с тем, что Маркс определил 170 лет назад: сочетание «социалистических» реформ с сохранением капиталистических отношений производства и буржуазного государства. За эту святая святых реформисты не пройдут.
Когда завоевание или даже защита завоеваний рабочего класса не может быть осуществлена без угрозы для самой капиталистической системы, даже самые радикальные реформистские лидеры либо приведут рабочих к поражению, либо, что еще хуже, обратятся против них. Именно по этой причине Троцкий предупреждал: «Предательство присуще реформизму».
На столь раннем этапе развития французского рабочего класса, после ареста и изгнания самых выдающихся лидеров пролетариата после Июньских дней, было неизбежно, что руководство движением перейдет к представителям мелкой буржуазии.
Из опыта дальнейшей борьбы и суровых уроков Маркс уверенно ожидал, что рабочий класс создаст «действительно революционную партию». Но он настаивал на том, что такая партия должна постоянно сохранять свою классовую независимость, отвергая любое «единство», при котором «определенные требования пролетариата не должны быть выдвинуты ради любимого мира».
Совместная борьба с радикальными слоями мелкой буржуазии и крестьянства ни в коем случае не отвергалась Марксом. Более того, он считал их абсолютно необходимыми для победы рабочего класса в любой стране, где эти классы преобладают. Но он был убежден, что до тех пор, пока рабочее движение остается «придатком официальной буржуазной демократии», оно никогда не сможет прийти к власти.
Необходимость создания сильной, независимой и подлинно социалистической партии рабочего класса остается одной из самых острых проблем нашей эпохи. Эта задача особенно актуальна в Соединенных Штатах Америки, самой могущественной из всех капиталистических стран, где рабочее движение остается зажатым и привязанным к циничной и коррумпированной машине Демократической партии. Не будет преувеличением сказать, что борьба американского рабочего класса за собственную партию определит судьбу всего мира.
Государство
В «Восемнадцатом брюмера» Маркс также распространяет свой классовый анализ на природу государства. Уже в 1848 году в «Коммунистическом манифесте» объяснялось, что государство в целом является инструментом классового правления и что рабочий класс должен «выиграть демократическую битву», чтобы захватить политическую власть и использовать ее для «деспотических посягательств на права собственности». Но вопрос о том, в чем конкретно заключается эта политическая власть и как она должна использоваться, был неизбежно расплывчатым и абстрактным.
Во французском социалистическом движении того времени доминирующая тенденция рассматривала Демократическую республику как инструмент, с помощью которого можно построить социализм. Революция 1848 года стала неумолимым испытанием этой теории на практике.
Маркс объяснял, что даже самая демократическая республика остается «неограниченной деспотией одного класса над другими классами». Под абстрактным политическим равенством всеобщего избирательного права скрывается гигантская бюрократия и вооруженные силы, которые ни в коей мере не подотчетны «народу» и которые непрерывно создавались и совершенствовались вместе с развитием самого буржуазного правления. Эти вещи не могут быть разделены никакими выборами.
Таким образом, Маркс пришел к выводу, что захват политической власти рабочим классом должен включать в себя свержение буржуазной республики и демонтаж существовавшего ранее государства на всех уровнях. В последней главе «Восемнадцатого брюмера» он пишет:
«Но революция основательна. Она еще находится в путешествии через чистилище. Она выполняет свое дело методически… Сначала она доводит до совершенства парламентарную власть, чтобы иметь возможность ниспровергнуть ее. Теперь, когда она этого достигла, она доводит до совершенства исполнительную власть, сводит ее к ее самому чистому выражению, изолирует ее, противопоставляет ее себе как единственный объект, чтобы сконцентрировать против нее все свои силы разрушения».
Что именно должно было последовать за разрушением буржуазного государства, конкретизировать не удалось, поскольку попытки рабочих создать собственное государство потерпели поражение. В качестве общего понятия рабочего государства Маркс выдвинул «диктатуру пролетариата» в противовес диктатуре буржуазии и указал, что рабочие клубы были зародышевой формой, возможно, больше указывающей на потенциал этой формы государства. Этот прогноз полностью реализовался 18 марта 1871 года, когда рабочие Парижа захватили контроль над городом и были вынуждены в силу обстоятельств создать свои собственные органы управления обществом всего за несколько недель.
Значение Коммуны не осталось незамеченным самим Марксом. В мае 1871 года, когда героические парижские рабочие все еще боролись за свою жизнь и свой класс, Маркс развил свой анализ в «Восемнадцатом брюмера», объяснив, что «рабочий класс не может просто взять в руки готовый государственный механизм и использовать его в своих целях». Далее он писал:
«Клич «социальная республика», с которым февральская революция была встречена парижским пролетариатом, выражал лишь смутное стремление к республике, которая должна была не только отменить монархическую форму классового правления, но и само классовое правление. Коммуна стала позитивной формой этой республики».
Бонапартизм
Государство, как объяснял Маркс, в конечном счете является инструментом подавления — вооруженными людьми, судами, тюрьмами и т. д. — который защищает собственность и привилегии правящего класса и удерживает классовую борьбу в рамках порядка. Но в истории могут быть периоды, когда эта репрессивная сила — армия, полиция и государственная бюрократия — обретает определенную независимость от правящего класса, в интересах которого она в конечном счете и управляет.
В истории классового общества был целый ряд таких случаев, каждый из которых имел свою особую социальную основу, как, например, цезаризм. В качестве другого примера Энгельс называл абсолютизм позднего средневековья. В буржуазном обществе это явление получило название «бонапартизм», в честь возвышения Наполеона I и Первой французской империи.
Один из самых важных теоретических вкладов «Восемнадцатого брюмера» заключается в том, что Маркс подвергает этот важный исторический феномен тщательному анализу, опираясь на возвышение племянника Наполеона, Наполеона III, или Луи Бонапарта.
Наиболее очевидной характеристикой бонапартистского режима являются политические репрессии: полицейское или военное правление. Но сами по себе репрессии не являются бонапартизмом. В конце концов, каждое государство в истории было инструментом репрессий, как отмечает Маркс в отношении Второй республики.
Например, в военное время даже самое демократическое буржуазное государство может приостановить выборы, ограничить право собраний и забастовок, а также подвергнуть цензуре всю прессу — и все это в интересах «военных действий». Точно так же осадное положение, введенное генералом Кавеньяком с июня по октябрь 1848 года, поставило во главе исполнительной власти неизбираемого генерала, арестовало рабочих лидеров и ввело жесткие ограничения на свободу собраний и социалистической прессы.
Маркс проводит важное различие между этим репрессивным режимом и режимом Бонапарта, комментируя его в то время:
«Но Кавеньяк олицетворял собой не диктатуру сабли над буржуазным обществом, а диктатуру буржуазии при помощи сабли».
Когда Кавеньяк разгромил парижских рабочих, он сделал это по приказу всего парламента и от имени всей буржуазной «цивилизации». За эту услугу представители буржуазии в прессе и парламенте приветствовали его как «спасителя общества». В этом диктатура Кавеньяка принципиально не отличалась от любого капиталистического государства, которое в конечном счете является не более чем инструментом подавления в руках правящего класса.
Напротив, 4 декабря 1851 года войска Бонапарта целенаправленно обстреливали дома респектабельных буржуа на бульваре Монмартр. Энгельс сообщал, что Бонапарт даже приказал солдатам стрелять по «господам в широких сукнах», а не по рабочим блузам. Были арестованы не только депутаты-социалисты, но даже либералы, а вся пресса была либо закрыта, либо подвергнута государственной цензуре.
Как исполнительная ветвь власти могла получить такую степень независимости от правящего класса и его представителей в парламенте? Ответ на этот вопрос, конечно же, кроется в самой классовой борьбе. В условиях большой социальной нестабильности, острой классовой борьбы и революции нормальное функционирование парламентского режима становится все более затруднительным. С каждым подъемом масс у правящего класса и его политических представителей не остается иного выбора, кроме как обратиться за спасением к репрессивным силам государства, как мы видели это на примере режима Кавеньяка.
Кроме того, с каждым шагом радикально настроенных масс в парламенте буржуа сознательно ограничивают и подрывают власть законодательной ветви власти и любых других институтов, которые были «испорчены» революцией. В случае со Второй республикой не Бонапарт, а парламентское большинство Партии порядка проголосовало за арест красных депутатов, роспуск Национальной гвардии и, в конце концов, за отмену всеобщего избирательного права. С каждым из этих шагов буржуазные депутаты ослабляли свои собственные позиции по отношению к исполнительной власти и ее главе Бонапарту.
Тем временем Бонапарт под названием «Общество 10 декабря» начал организовывать свои собственные частные боевые силы из тех, кого Маркс называл «отбросами всех классов», или «люмпен-пролетариатом». Это «благотворительное общество» фактически представляло собой частную армию наемных головорезов, которые часто использовались для насильственного разгона республиканских собраний, нередко под охраной полиции. Во многих отношениях они были предшественниками гитлеровских «коричневорубашечников».
Поскольку полиция и армия все больше переходили под контроль бонапартистов, от «респектабельного» буржуазного государства можно было ожидать лишь незначительного сопротивления. Единственной силой, способной вытеснить этих головорезов с улиц, были революционные массы, но, поскольку рабочие клубы были запрещены, а демократическая Национальная гвардия разогнана, все организации, способные вести эту борьбу, были разоружены самой республикой во имя «порядка».
В конце концов Бонапарт почувствовал себя в такой безопасности, что мог фактически шантажировать парламентское большинство и назначать министерства без всякой парламентской поддержки. И все же перед лицом этих явных провокаций партия порядка ничего не предприняла. Причина в том, что, хотя они и были парламентариями, они были прежде всего буржуа, и они понимали, что единственным способом остановить Бонапарта было бы объединение масс вокруг себя в боевую силу, противостоящую армии.
Такой ход означал бы не что иное, как вооружение тех же самых красных рабочих, мелких буржуа и крестьян, на разоружение и аресты которых они только что потратили два года. Перед лицом такой перспективы неудивительно, что на каждом шагу партия порядка считала Бонапарта меньшим злом.
Троцкий описывает аналогичное явление в Германии при правительствах Брюнинга и Шлейхера до прихода к власти Гитлера, а также во Франции при правительстве Гастона Думерге в 1934 году. Он пишет:
«Правда, правительство Думерга, как в свое время правительство Брюнинга-Шлейхера, внешним образом правит как бы с согласия парламента. Но это парламент, отрекшийся от самого себя. Парламент, который знает, что в случае его сопротивления, правительство обойдется без него. Благодаря относительному равновесию лагеря наступающей контр-революции и лагеря обороняющейся революции, благодаря их временной взаимной нейтрализации, ось власти поднялась над массами и над их парламентским представительством».
Аналогичный сценарий можно было наблюдать в последние годы Второй республики, особенно после отмены всеобщего избирательного права. Парламент фактически отрекся от власти. В качестве оппозиции Бонапарту парламент смог выставить другого «силовика», Шангарнье. Но Бонапарт, силач, уже имеющий армию и мандат более чем в 5 миллионов голосов, был фаворитом в борьбе.
Но следует также спросить, если бы Шангарнье победил, что бы это дало? Скорее всего, это просто открыло бы путь к другой форме военного правления, возможно, не к восстановлению империи, а к реакционной диктатуре с целью в конечном итоге восстановить монархию, что вряд ли было бы привлекательным выбором для масс.
Маркс довольно подробно описывает процесс, в ходе которого Бонапарт в своих стычках с парламентом становился все более уверенным в себе. Как хороший игрок, он видел блеф депутатов, их речи и протесты без дела. Предложив пересмотреть конституцию, он поднял ставки. И когда республиканское меньшинство в парламенте наложило вето на пересмотр, доминирующее крыло буржуазии вне парламента с отвращением повернулось к Бонапарту. Только тогда Бонапарт почувствовал себя в силах совершить переворот.
Поэтому возвышение Бонапарта представляется не просто результатом его собственных действий, а необходимым итогом борьбы партии порядка, с одной стороны, и сопротивления масс — с другой. Его уверенность и свобода действий росли прямо пропорционально изоляции парламентского большинства и его страху перед массами.
Возможно ли было остановить Бонапарта?
Если проследить путь Бонапарта от начала до конца, становится ясно, что противопоставление «демократии» и «диктатуры» не было и не является абсолютным.
Для либеральных комментаторов бонапартизм, или «авторитаризм», представляется внешней угрозой демократии, исходящей от недобросовестных людей, не соблюдающих «демократические нормы», таких как Дональд Трамп. Поэтому совет, который обычно дают эти либеральные защитники демократии, заключается в том, чтобы поддержать существующий истеблишмент, а не «мерзких» популистов, и религиозно придерживаться «конституции». Странно, но аналогичный совет давало сталинское руководство Коммунистического Интернационала под эгидой борьбы с фашизмом, которую они называли «Народным фронтом». Но такая политика мало что сделала бы для предотвращения бонапартизма во времена Второй республики.
Многие из депутатов, арестованных 2 декабря со скандированием «Да здравствует Республика!», сами сделали переворот неизбежным. Как блестяще показал Маркс в «Восемнадцатом брюмера», именно «умеренное» парламентское большинство подготовило падение республики.
В связи с этим возникает вопрос: Можно ли было предотвратить победу Бонапарта или она была неизбежна, как только он одержал убедительную победу на выборах 1848 года? Если бы он попытался взять власть в декабре 1848 года, а не в 1851 году, то столкнулся бы не только с парламентом, но и с Национальной гвардией и значительной частью армии. Даже в 1850 году поддержка социал-демократов в армии, продемонстрированная на выборах в марте, делала военный переворот рискованной перспективой.
Это подчеркивает важнейшую особенность бонапартизма в целом: исполнительная власть возвышается над противоборствующими классами в обществе прямо пропорционально тому, насколько они изнуряют себя в тупике, не находя выхода ни в одной из сторон. Победа революционных масс, безусловно, перечеркнула бы планы Бонапарта, но с каждым поражением и упущенной возможностью силы революции становились все слабее и слабее.
Однако если рабочие не могли захватить власть, это не означало, что буржуа могли распоряжаться ею напрямую. Чем дольше правила партия порядка, тем более изолированной и презираемой она становилась. И чем больше сокращалась ее социальная база, тем более необходимым становилось демонтировать сами органы буржуазной демократии в целях собственной защиты. Но, как объясняет Маркс, общество нельзя бесконечно держать в состоянии белой горячки, когда над его головой постоянно висит угроза революции: «Лучше конец с террором, чем террор без конца!».
В конце концов, выход будет найден — либо революцией, либо реакцией. Либо рабочим удастся свергнуть буржуазное правление и сломить сопротивление старого правящего класса, либо более или менее демократическая форма государства будет снесена, чтобы защитить его реальное классовое содержание. Защищать в такой период только «республику» и ничего больше — чистейшая утопия, как это наглядно продемонстрировали так называемые «чистые республиканцы» в декабре 1851 года.
Нестабильность
При всей видимой силе и свободе действий, которые государство приобретает в условиях бонапартизма, оно все же не становится полностью независимым от остального общества. Оно по-прежнему опирается на буржуазную собственность, на капиталистические отношения, и в конечном итоге, как и любое государство, оно должно защищать собственность и эксплуатацию, на которых оно основано.
На самом деле Империя означала прежде всего то, что буржуазия наконец-то освободилась от политического правления, чтобы еще надежнее обеспечить свое экономическое господство над рабочим классом, который был заткнут, разжижен, превращен в сырье для эксплуатации. В этих условиях Франция пережила исторический экономический подъем.
Относительная независимость бонапартистского государства заключается в том, что режим балансирует между противоборствующими классами, раздавая обещания и нанося удары во всех направлениях. Как отмечает Маркс в отношении Бонапарта:
«Такая полная противоречий миссия этого человека объясняет противоречивые действия его правительства, которое, действуя наугад, ощупью, старается то привлечь, то унизить то тот, то другой класс и одинаково возбуждает против себя все классы…»
Подобное явление мы можем наблюдать сегодня в России. Французский политик Адольф Тьерс однажды сказал о Бонапарте, что тот будет «кретином, которого мы поведем за собой». Возможно, у архитекторов путинского возвышения были похожие надежды. Но они быстро доказали обратное, когда их «нейтральный человек» из бюрократии начал арестовывать и экспроприировать отдельных олигархов, оставляя при этом олигархию и российский капитализм в целом нетронутыми.
Маркс извлекает из возвышения Луи Бонапарта еще один важный урок: бонапартистское правление нестабильно по своей природе. В условиях экономического подъема оно может стабилизироваться на какое-то время, но без прочной опоры в каком-либо конкретном классе режим может быстро разрушиться в условиях кризиса.
Военные авантюры большинства бонапартистских режимов в истории можно связать с этим фактом: они могут служить полезным отвлекающим маневром, который, если война идет успешно, может сплотить поддержку вокруг осажденного лидера. Нынешняя военная авантюра в Украине и последовавшие за ней западные санкции также привели к тому, что часть российского населения пока еще поддерживает режим. Но все может быстро обернуться своей противоположностью.
Маркс предсказал, что именно одна из военных авантюр Бонапарта станет его крахом. Столкнувшись с растущими протестами и нестабильностью внутри страны, Бонапарт 15 июля 1870 года объявил войну Пруссии. К 2 сентября он оказался в плену у Бисмарка, и Второй империи больше не существовало.
Прежде всего, от нас не должно ускользнуть, что падение Бонапарта не привело к мирному установлению стабильного демократического правления. Вместо этого оно вызвало вдохновляющее революционное движение, которое привело к созданию первого в истории рабочего государства — Парижской коммуны. Падение режима «Нового государства» в Португалии и фашистского правления в Испании также породило огромные революционные движения, которые могли бы свергнуть капитализм.
Сегодня существует множество бонапартистских режимов, которые начинают дрожать под ударами капиталистического кризиса и недовольства трудящихся. Марксисты всего мира должны внимательно следить за ними.
Логика революции
Оглядываясь на события, описанные в «Восемнадцатом брюмера», возможно, соблазнительно предположить, что они относятся к эпохе, далекой от нашей. В конце концов, основные демократические требования революции 1848 года — всеобщее избирательное право, свобода собраний и печати и т. д. — были достигнуты в результате борьбы рабочих в доминирующих капиталистических странах, по крайней мере, на некоторое время. Но это означало бы упустить гораздо более глубокое значение взлета и падения республики и ее уроков для сегодняшнего дня.
Во многих отношениях 1848 год стал первой современной революцией. Несмотря на ее небольшие размеры, рабочий класс с самого начала занял центральное место, и на каждом этапе судьба революции была связана с продвижением или отступлением рабочего движения. Первые успехи революции были полностью обусловлены давлением вооруженного рабочего класса. Но, получив демократическую республику, рабочие сразу же выдвинули свои собственные, социальные требования.
Напуганные силой рабочих, буржуа быстро отказались от всех демократических завоеваний революции и бросились в объятия реакции. Тем самым судьба республики была предрешена: либо она будет свергнута рабочими, либо буржуазией. Этот процесс ни в коем случае не является уникальным для Франции 1848 года. Подобную логику революции и контрреволюции можно проследить, пожалуй, в большей или меньшей степени в каждой революции за последние 170 лет.
О том, что эта логика была понята Марксом и Энгельсом, можно судить по их работам того времени. Опираясь непосредственно на опыт парижских рабочих, Маркс в 1850 году выступил с обращением к своей организации, Коммунистической лиге. В нем он настаивал на том, что в будущей революции:
«Наряду с новыми официальными правительствами они [рабочие] должны сейчас же учреждать собственные, революционные рабочие правительства, будь то в форме органов местного самоуправления, муниципальных советов, будь то через рабочие клубы или рабочие комитеты…»
Кроме того, он объяснил, что целью этих советов или клубов должна быть не поддержка официального правительства, а его разоблачение и, в конечном счете, свержение, установление того, что он назвал «диктатурой пролетариата» — классового правления рабочих.
«Их боевой лозунг, — заключил он, — должен гласить: Непрерывная революция».
Эта программа не могла быть реализована в 1848 году. Рабочие, впервые вступившие в непосредственную борьбу за власть, не имея ни партии, ни даже хорошо развитых профсоюзных организаций, сделали гигантские шаги вперед, но еще не были способны привести массы к победе. Но то, что июньское восстание 1848 года лишь декретировало, было осуществлено в 1871 году, хотя бы на несколько недель, и снова в 1917 году.
Возможно, потребовался гений Маркса, чтобы изложить логику перманентной революции на столь раннем этапе, но его проницательность обеспечила предварительный материал для последующих поколений марксистов, чтобы понять смысл и траекторию их собственных революций и самим творить историю.
В России, где в 1848 году не существовало пролетариата, анализ революции 1905 года привел Льва Троцкого к выдвижению собственной теории перманентной революции, которая, несомненно, во многом опиралась на труды Маркса о 1848 годе. Троцкий резюмировал эту теорию следующим образом:
«Революция, начавшись как буржуазная по своим первым задачам, вскоре вызовет мощные классовые конфликты и одержит окончательную победу, лишь передав власть единственному классу, способному встать во главе угнетенных масс, а именно — пролетариату. Придя к власти, пролетариат не только не захочет, но и не сможет ограничиться буржуазно-демократической программой. Он сможет довести революцию до конца только в том случае, если русская революция превратится в революцию европейского пролетариата… Но если Европа останется инертной, буржуазная контрреволюция не потерпит в России правительства трудящихся масс и отбросит страну назад — далеко назад от демократической рабоче-крестьянской республики. Поэтому, завоевав власть, пролетариат не может оставаться в рамках буржуазной демократии. Он должен взять на вооружение тактику перманентной революции».
Эта точка зрения, которую Ленин примет сам в своих Апрельских тезисах, была ключевой для вооружения большевиков, и без извлечения уроков, содержащихся в них, партия, скорее всего, не захватила бы власть.
Позже Троцкий еще раз воспользуется уроками «Восемнадцатого брюмера» в своем непревзойденном анализе периода революции и контрреволюции между двумя мировыми войнами. В 1934 году он писал:
«После войны произошел ряд блестящих победоносных революций в России, Германии, Австро-Венгрии, а затем и в Испании. Но только в России пролетариат взял всю полноту власти в свои руки, экспроприировал своих эксплуататоров и умел создать и сохранить рабочее государство. Везде пролетариат, несмотря на свою победу, останавливался на полпути из-за ошибок своего руководства. В результате власть выскользнула из его рук, перешла от левых к правым и стала жертвой фашизма. В ряде других стран власть перешла в руки военной диктатуры. Парламенты нигде не были способны примирить классовые противоречия и обеспечить мирное развитие событий. Конфликты разрешались с оружием в руках».
В момент написания этого введения капиталистическая система переживает самый глубокий кризис в своей истории. Уже сейчас по всему миру народные массы свергают одно правительство за другим в поисках лучшей жизни. И это только начало. В Европе и так называемых развитых капиталистических странах уровень коррупции и недомогания, сравнимый с последними днями Июльской монархии, ощущается во всех слоях общества. В то же время кризис капитализма несет человечеству лишь еще большую нестабильность и страдания.
Пока рабочий класс ищет выход, мы, несомненно, встретим своих Кавеньяков, своих Барро, своих Наполеонов, но также и своих Монтанье. Будущее человечества зависит от нашей способности усвоить уроки тех, кто был до нас.
«Коммунистический манифест», опубликованный накануне революции 1848 года, завершается вдохновляющими словами:
«Пролетариям нечего в ней терять кроме своих цепей. Приобретут же они весь мир».
Сегодня, как и в 1848 году, рабочим нечего терять, кроме своих цепей. Сегодня, как и в 1848 году, им предстоит завоевать весь мир. Но современный пролетариат несравненно сильнее, чем в 1848 году, и возможности социалистического преобразования общества никогда не были столь велики. Вооруженный уроками истории, он уверен в своей победе.
Рабочие всего мира объединяйтесь!
Джош Холройд, Лондон, июль 2022.