Если вы читаете новости (даже официально разрешенные), то можете увидеть, что с одной стороны звучат выступления о том, что российская экономика становится все крепче, бьет все рекорды по паритету покупательной способности, с другой публикуются сводки о росте дефицита бюджета и массовых увольнениях. Аналогичную картину мы видим с ценами на нефть: из-за войны США и Ирана в Ормузском проливе нестабильность, Россия выигрывает из-за возможности быстрых поставок нехватающих энергоресурсов, однако при этом цены на бензин внутри страны растут, продукты дорожают, и перспектив в жизни становится все меньше.
Перед нами — не противоречащие друг другу вещи, перед нами демонстрация логики капитализма во всей красе, где количество долларых миллиардеров из России увеличивается, а зарплаты, несмотря на номинальное увеличение, не хватает на закупку даже той же продуктовой корзины. Об этом и нашей тактике в подобных условиях — принятый на 2 съезде ПКИ.
Новая фаза
Российская экономика сегодня не выглядит как система, которая рушится одномоментно. Ошибкой было бы ждать простого сценария: резкого обвала, после которого все противоречия автоматически становятся очевидны всем. Реальная картина сложнее. Режим по-прежнему сохраняет способность к адаптации, но сама эта адаптация становится все более затратной, все менее устойчивой и все сильнее зависит от прямого административного вмешательства. Иными словами, речь идет не о «крахе завтра», а о переходе в фазу, где прежний способ поддержания равновесия начинает работать хуже и производит новые внутренние напряжения.
Те меры, которые раньше помогали системе удерживать устойчивость, теперь все чаще становятся источником новых проблем. Жесткая денежно-кредитная политика сдерживает часть инфляционного давления, но одновременно душит кредит, инвестиционную динамику и нормальное воспроизводство в гражданских секторах. Административное удержание внутренних цен или экспортные ограничения временно гасят остроту проблемы, но не снимают сам разрыв между внешним рынком, бюджетными потребностями и внутренним потреблением. Внешняя приспособляемость системы оборачивается внутренним накоплением дисбалансов. 20 марта 2026 года Банк России снизил ключевую ставку до 15 %, но одновременно прямо заявил, что денежно-кредитные условия должны оставаться жесткими в течение длительного времени ради возвращения инфляции к цели. Сам факт снижения ставки не означает нормализации; напротив, он показывает, что пространство маневра сузилось настолько, что регулятору приходится одновременно и ослаблять давление, и сохранять общий режим жесткости.
И конечно же, люди чувствуют происходящее на себе. В марте 2026 года инфляционные ожидания населения выросли до 13,4 %, а наблюдаемая населением инфляция — до 15,6 %; пятилетние инфляционные ожидания поднялись до 11,8 %. Это означает, что для миллионов людей «стабилизация» не переживается как возврат к норме. На уровне повседневной жизни закрепляется ощущение длительного удорожания и неуверенности. Поэтому между официальной картиной управляемой макроэкономики и реальным социальным восприятием расширяется разрыв. Система еще функционирует, но цена ее функционирования растет — и эта цена все чаще перекладывается на внутренний рынок, на потребление, на домохозяйства и на будущие возможности роста.
Все разговоры о «перестройке экономики», «суверенном развитии», «повороте на Восток» и адаптации к санкциям не отменили главного факта: российское государство по-прежнему опирается на нефтегазовый поток как на ключевую материальную основу своей устойчивости. Именно сырьевая рента остается тем источником, из которого финансируются бюджет, аппарат, военные расходы, часть социальных обязательств и сама возможность политического маневра. Поэтому вопрос о нефти и газе — это не вопрос одной отрасли среди прочих, а вопрос о базисе режима.
Любые серьезные нарушения в добыче, переработке, транспортировке или экспорте быстро выходят за рамки хозяйственной проблемы и становятся политическим вопросом. Когда страдает нефтяная инфраструктура, когда меняется внешняя ценовая конъюнктура, когда сужаются экспортные возможности, это ударяет не просто по корпоративной выручке, а по всему населению.
Официальные бюджетные данные это подтверждают. Отчет Министерства финансов демонстрирует, что фактические нефтегазовые доходы федерального бюджета в январе–марте 2026 года составили 393,3 млрд руб., 432,3 млрд руб. и 617,0 млрд руб. соответственно, тогда как базовый месячный объем нефтегазовых доходов за те же месяцы был выше: 575,5 млрд руб., 585,5 млрд руб. и 851,3 млрд руб. Поэтому по строке «дополнительные нефтегазовые доходы» в январе, феврале и марте 2026 года стоят уже отрицательные значения: –182,2 млрд руб., –153,2 млрд руб. и –234,3 млрд руб. Это важнейший симптом: нефтегазовый поток не просто остается главным, он уже не дает прежнего избытка, который раньше расширял пространство бюджетного маневра.
Нефть и бензин
Особенно показательно, что слабость видна внутри самой структуры нефтегазовых доходов. По строке НДПИ на нефть в январе–марте 2026 года указаны 331,9 млрд руб., 314,4 млрд руб. и 326,8 млрд руб., а по нефтяной экспортной пошлине — нули. То есть речь идет не только о «неудачном месяце» или техническом колебании, а о более общем сжатии ключевых каналов извлечения сырьевой ренты. Это и объясняет, почему любые удары по нефтяной инфраструктуре, перебои в переработке или экспортные ограничения приобретают столь большое значение.
Отсюда и возникает внешне парадоксальная картина: нефть на мировом рынке дорога, а внутри страны это не приносит успокоения, а, наоборот, усиливает напряжение. Для сырьезависимой экономики высокая мировая цена — это не только источник дохода, но и источник внутреннего давления. Чем выше внешняя цена, тем сильнее стремление капитала и государства извлечь максимум из экспорта — мы уже писали, что олигархи прекрасно извлекают прибыль из мировой ситуации, — но чем сильнее эта ориентация вовне, тем труднее удерживать внутренний рынок топлива, логистику и розничные цены в социально приемлемых рамках. Поэтому дорогая нефть в российских условиях не устраняет противоречие, а обостряет его: то, что выгодно на мировом рынке, становится проблемой внутри страны. Российское правительство прямо связало продление запрета на экспорт бензина с ростом мировых цен на нефть и необходимостью удержать стабильность внутреннего рынка в сезон повышенного спроса.
Именно поэтому бензин становится одним из лучших индикаторов происходящего. На 7 апреля 2026 года розничные цены в рублях находились на исторических максимумах: АИ-92 — 64,18 руб., АИ-95 — 68,43 руб., дизель — 77,75 руб.; годовой рост составил 13,45 %, 14,05 % и 10,19 % соответственно, а по АИ-98 — 25,59 %. Это не узкий, не элитный и не биржевой товар, а один из базовых элементов повседневного воспроизводства: через него дорожают перевозки, доставка, сельское хозяйство, городской и междугородный транспорт, а значит, и вся потребительская корзина. Таким образом, противоречия перестают быть абстракцией отчета и входят в повседневный опыт миллионов.
Запрет экспорта бензина поэтому следует понимать не как техническую меру, а как симптом. В очередной раз ввели полный запрет экспорта бензина до 31 июля 2026 года. При этом рост внутренних цен начался еще раньше. Само решение объяснялось сезонным спросом и ростом мировых цен, но в действительности оно говорит о большем: государство вмешивается уже после того, как внутренний рынок начал демонстрировать неспособность удерживать равновесие собственными механизмами. Запрет здесь — не проявление силы, а признание того, что рыночная координация между экспортной выгодой, внутренним снабжением и политической стабильностью не работает.
Тем более что это противоречие не сводится к одному лишь экспорту. На рост бензиновых цен одновременно давили повышение акцизов, рост НДС, ремонты НПЗ, удары БПЛА по переработке и транспортировке и мировой ближневосточный кризис. Кроме того, механизм демпфера, то есть бюджетной компенсации нефтяным компаниям за поставки топлива на внутренний рынок по ценам ниже экспортных, который должен был сглаживать разрыв между внешним и внутренним рынком, работает все хуже: в январе 2026 года выплаты по демпферу составили лишь 16,9 млрд руб., что на 90 % меньше, чем годом ранее, а в феврале нефтяные компании уже, наоборот, перечисляли деньги в бюджет. Значит, прежняя схема, при которой государство могло частично компенсировать внутреннему рынку давление мировых цен, сама вошла в состояние сбоя. Власть теперь не уравновешивает систему, а все чаще гасит отдельные вспышки по мере их появления.
Именно здесь проявляется общая логика ручного управления. Когда бюджет в начале 2026 года получает нефтегазовые доходы ниже базового уровня, когда население ожидает двузначную инфляцию, когда бензин обновляет рублевые максимумы, а биржевые цены уходят вверх, государство отвечает не структурным решением, а набором экстренных административных подпорок. Оно запрещает экспорт, корректирует валютные операции, удерживает ставкой кредит и спрос, сглаживает последствия там, где это еще возможно.
Постепенные ухудшения
Но кризис капиталистической системы входит в повседневную жизнь не только через бензин. За сухими макроэкономическими показателями накапливается более важный для политики слой — повседневный опыт ухудшения жизни.
Жилье в России остается дорогим: новостройки удерживаются на высоких уровнях и во многом поддерживаются льготной ипотекой, вторичный рынок выглядит слабее, но доступнее от этого не становится, а аренда за 2025 год выросла в среднем на 11 %, до 31,3 тыс. руб. в месяц. Одновременно продовольственные цены продолжают давить на массовое сознание не обязательно через один общий скачок, а через постоянное подорожание базовых товаров: то неожиданно вырастают в цене яйца, мясо, сахар, то огурцы становятся предметом роскоши. В Москве и Петербурге уже закрылось больше кафе, ресторанов и магазинов, чем во время пандемии.
Потихоньку формируется та социальная среда, в которой растет раздражение: человек может еще не делать общего политического вывода, но уже постоянно сталкивается с дорогим жильем, дорожающей едой, дорогим топливом и сужением привычной цифровой среды. Для молодежи этот узел особенно острый: закрытые социальные лифты, зависимость от аренды или семейной помощи, цифровые ограничения и отсутствие реального политического представительства делают именно молодых одной из наиболее восприимчивых групп к нарастающему чувству тупика.
Показательно, что часть крупного капитала уже почти не скрывает, какой именно выход она видит из нарастающих противоречий. Олег Дерипаска в конце марта предложил перейти к 12-часовому рабочему дню и шестидневной рабочей неделе, мотивируя это необходимостью быстрее пройти через экономическую трансформацию. В этих словах важен не только эпатаж. Они выражают реальную логику правящего класса: если прежняя сырьевая модель дает меньше пространства для маневра, значит, цену ее кризиса должны оплатить наемные работники — своим временем, здоровьем и дальнейшим снижением качества жизни. Это еще одно подтверждение того, что режим и капитал не ищут выхода через развитие производительных сил и расширение социальных прав, а стремятся удержать систему за счет экстенсивного усиления эксплуатации.
Почему все стали блокировать?
Ужесточение интернет-контроля в России нельзя понимать как чисто техническую меру безопасности. Формально Кремль объясняет мобильные отключения и ограничения для мессенджеров защитой от украинских ударов и диверсий; именно так власти комментировали перебои мобильного интернета в Москве в марте. Но сама динамика последних месяцев показывает, что речь идет о более широком процессе: блокировки вышли далеко за рамки приграничных зон и военных объектов, затронули всю страну, сопровождались давлением на Telegram, WhatsApp и VPN-инфраструктуру и совпали с форсированным продвижением государственного мессенджера MAX. То есть мы видим не разовую реакцию на угрозу, а попытку перестроить саму среду коммуникации в более управляемую форму.
Здесь проявляется то же противоречие, что и в экономике. Чем менее надежной становится прежняя модель устойчивости, тем сильнее государство стремится заранее сузить пространство, в котором недовольство может связываться, обсуждаться и приобретать организационные формы. Если в экономике ответом на напряжение становится ручное регулирование топлива, кредита и бюджета, то в сфере связи — ручное регулирование доступа, трафика и самих каналов общения. В этом смысле цифровое ужесточение — не отдельный сюжет, а часть общего перехода от относительной инерционной стабильности к режиму постоянного административного подавления симптомов.
Особенно показателен случай Telegram. Власти последовательно усиливали давление на платформу: ограничивали звонки через приложение, тестировали отключения в регионах и замедляли его работу. Это важно потому, что Telegram в российской политической и социальной реальности давно перестал быть просто мессенджером: это и медиаплощадка, и рабочий инструмент, и инфраструктура повседневной коммуникации. Давление на него означает удар не по «развлекательному сервису», а по одному из базовых каналов общественной координации.
Именно поэтому блокировки вызывают раздражение шире, чем обычные эпизоды цензуры. Люди сталкиваются не только с политическими ограничениями, но и с ломкой повседневности: сбоят платежи, нарушается работа транспорта и сервисов, труднее пользоваться привычными каналами связи. Поэтому массовое недовольство здесь носит пока в первую очередь бытовой и потребительский характер: люди злятся не потому, что все сразу пришли к политическим выводам о природе режима, а потому, что государство вторгается в саму ткань повседневной жизни. Но именно из таких бытовых раздражителей и складывается более широкая социальная напряженность.
Продвижение MAX делает политический смысл происходящего еще более очевидным. Поэтому блокировки — это не только цензура, но и форма принудительного перераспределения пользователей, данных и коммуникационных потоков в пользу канала, который удобнее для централизованного контроля.
Что думают люди
Социологические рейтинги последних недель не говорят о немедленном политическом переломе. Но они уже и не подтверждают картину полностью неподвижной стабильности. Скорее, они показывают ту промежуточную фазу, в которой режим еще сохраняет высокий запас пассивной лояльности, однако внутри этой лояльности появляются колебания. Именно поэтому рейтинги сегодня важны не как ответ на вопрос «рухнул режим или нет», а как индикатор того, в какой форме общество пока еще удерживается внутри его рамок.
По данным ФОМ, на неделе 22–29 марта уровень доверия Путину снизился с 76 % до 71 %, то есть сразу на 5 процентных пунктов впервые с 2019 года; одновременно немного ухудшились оценки работы президента, правительства и премьер-министра. ВЦИОМ за тот же период фиксировал более высокие показатели: 74,6 % доверия Путину и 70,1 % одобрения его деятельности. Это различие не отменяет общей тенденции. Если читать оба замера вместе, становится видно, что верхушка власти по-прежнему удерживает высокий уровень поддержки, но внутри этого высокого уровня уже есть заметная подвижка.
С политической точки зрения особенно важно не то, какая цифра «точнее» — 71 % или 74,6 %, — а то, как устроено само распределение лояльности. В персоналистском режиме поддержка концентрируется не в институтах как таковых, а в фигуре лидера. Это хорошо видно по данным ВЦИОМ: если деятельность президента одобряют 70,1 % опрошенных, то работу правительства — только 41,1 %, а премьер-министра — 44,4 %. Даже когда верх системы сохраняет устойчивость, ее исполнительный и партийный слой уже выглядит существенно менее убедительно. Это значит, что недовольство масс пока еще не направляется прямо против центра власти, а оседает на уровне кабинета, чиновников, исполнителей, «отдельных ошибок» и «перегибов на местах». Именно так режим выигрывает время. Он сохраняет президентскую вертикаль как символ стабильности, а повседневное раздражение канализирует вниз, на более низкие этажи государственного аппарата.
Та же логика видна и в партийных рейтингах. По ВЦИОМ, «Единая Россия» на конец марта имеет 30,3 % голосов, «Новые люди» — 10,8 %, ЛДПР — 10,5 %, КПРФ — 9,8 %, «Справедливая Россия» — 5,3 %. Иными словами, партийная система не дает власти той же степени легитимации, что фигура президента. Даже правящая партия не выглядит носителем мощной самостоятельной мобилизации. Это очень важный момент перед сентябрьскими выборами в Госдуму. Он означает, что электоральная конструкция будет держаться не на подлинном массовом энтузиазме вокруг партийной политики, а на сочетании административного контроля, инерции, персональной лояльности к верховной власти и отсутствия реальной альтернативы. Выборы в такой системе не решают накопившиеся противоречия, а перерабатывают их в управляемую форму.
Выборы
Предвыборная кампания 2026 года уже сейчас выглядит не как борьба политических альтернатив, а как технологически выстроенная процедура управляемого подтверждения власти. Даже освещение кампании в крупных медиа сосредоточено прежде всего на активности партий в инфополе и экспертной оценке их электоральных перспектив, что само по себе показывает характер кампании: в центре здесь не общественный выбор курса, а распределение ролей внутри заранее очерченного поля.
Сентябрьское голосование пройдет с использованием трехдневного голосования, расширенного дистанционного электронного голосования и других инструментов электоральной инженерии. Иными словами, власть входит в выборы, заранее страхуя себя от последствий нарастающего социального раздражения. Но тем самым она лишь подтверждает, что выборы для нее — не способ разрешить противоречия, а способ отсрочить их политическое оформление.
Можно ожидать, что сентябрьские выборы станут точкой концентрации недовольства, в том числе среди молодежи. Но буквального повторения 2011–2012 годов ждать не стоит. Тогда протест вырос на волне подозрений в фальсификации в условиях расширяющегося интернета и сравнительно более слабой репрессивной среды. Сегодня же власть подошла к кампании, заранее перестроив и саму электоральную процедуру, и цифровую инфраструктуру контроля. Относительно новой, но еще не прошедшей практической проверки тенденцией является медиакампания, намекающая на возможность того, что режим намерен все же отодвинуть КПРФ с позиции второй парламентской партии, забросив на это место гораздо более удобных для него «Новых людей». Но так ли это, будет возможно увидеть только по итогам выборов. Поэтому вероятнее не воспроизведение Болотной в прежнем виде, а более фрагментарные, нервные и труднее координируемые формы недовольства, которые, однако, все равно будут говорить о накапливающемся разрыве между обществом и режимом.
Именно здесь становится понятен общий итог нынешней фазы. Политически и на международной арене российский режим в краткосрочном плане действительно сумел набрать очки. Ему удалось адаптироваться к санкционному давлению, удержать управляемость государственного аппарата, встроить войну в официальную политическую архитектуру и подать внешнюю конфронтацию как источник внутренней консолидации. Высокие показатели персональной лояльности верховной власти и сохранение управляемого электорального поля показывают, что режим пока не утратил способность воспроизводить свою политическую форму. Но именно на этом фоне все заметнее вскрываются экономические противоречия: нефтегазовый поток уже не дает прежней свободы маневра, бензин и повседневные расходы давят на массовое сознание, население живет с повышенными инфляционными ожиданиями, а государство все чаще вынуждено заменять нормальное воспроизводство ручным регулированием — от топливного рынка до цифровой среды.
При этом кризисные тенденции в России действительно выглядят менее резкими и менее зрелищными, чем в США или в ряде стран Европы. Они проявляются не столько в форме открытого политического расслоения, мгновенных электоральных срывов или массовых уличных вспышек, сколько в форме более вязкого, сглаженного накопления напряжения. Российский режим дольше удерживает противоречия в приглушенном состоянии за счет сырьевой ренты, административного контроля, лояльности и более высокой репрессивной способности государства. Но это сглаживание не означает отсутствия кризиса. Напротив, оно означает, что противоречия не исчезают, а дольше сдерживаются, перераспределяются и накапливаются под поверхностью. Поэтому нынешняя устойчивость России — это не признак разрешения противоречий, а признак того, что режим пока еще умеет откладывать их открытое политическое выражение ценой все более искусственного и затратного удержания системы в равновесии.
Что делать
Нарастающие противоречия сами по себе не превращаются автоматически в революционное сознание. Экономическое давление, цифровое ужесточение, ухудшение повседневной жизни и управляемый характер выборов создают среду раздражения, но не дают готового политического выхода. Более того, значительная часть общества, включая целое поколение молодых людей, еще не прошла через полное разочарование в выборах и реформизме. Это нужно не презрительно констатировать, а трезво учитывать.
Именно поэтому нам в современных российских условиях недостаточно просто повторять, что выборы ничего не решают, а все существующие партии одинаково бессмысленны. В абстрактном виде такая формула может быть верной как характеристика режима, но с точки зрения реальной работы с людьми она часто оказывается бесплодной. Если массы все еще проверяют электоральный путь на собственном опыте, задача революционной организации состоит не в том, чтобы отворачиваться от этого опыта, а в том, чтобы входить в него со своей независимой критикой, объясняя его пределы.
Отсюда вытекает важный тактический принцип: даже понимая ограниченность и управляемость выборов, не следует заранее отказываться от них как от возможности для агитации. В текущей системе выборы не являются инструментом подлинного выражения мнения, но они все еще остаются одним из немногих моментов, когда широкие массы начинают в большей степени обсуждать политику, сравнивать силы, задаваться вопросом о будущем. Игнорировать этот момент значило бы добровольно уступать его либералам, системным аппаратчикам или националистам.
В таком контексте возможна тактика критической поддержки тех сил, которые для части трудящихся и молодежи остаются наиболее понятным каналом выражения социального протеста, — а именно КПРФ. Под критической поддержкой следует понимать не политическое растворение, не отказ от собственной программы и не замалчивание предательства, слабости или парламентского приспособленчества таких сил. Напротив, речь идет о временном и условном использовании существующего канала там, где он помогает вести разговор с массами при полном сохранении собственной организационной, идейной и программной самостоятельности.
Критическая поддержка означает: идти к людям не с фразой «все одинаковы», а с предложением голосовать за КПРФ и конкретным объяснением, почему даже наиболее массовая левая парламентская сила не способна последовательно решить задачи трудящихся без давления снизу, без разрыва с логикой режима и без построения независимой классовой организации.
При этом такая тактика не должна превращаться в догму. Она имеет смысл лишь постольку, поскольку помогает расширять влияние революционных идей, вовлекать новых людей в политическую деятельность и вскрывать границы реформизма на практике. Там, где она перестает работать на эти задачи, она требует пересмотра. Поэтому пространство для тактической гибкости необходимо сохранять. Нельзя заранее превращать ни участие, ни неучастие, ни ту или иную форму электоральной ориентации в вечный принцип. Принцип должен быть другим: использовать всякую доступную трибуну для развития самостоятельной классовой политики.
Именно отсюда следует главный практический вывод. Ни выборы, ни парламентские партии, ни отдельные кампании не могут заменить главной задачи — строительства собственной революционной партии. Без этого любое недовольство будет либо рассеиваться, либо возвращаться в безопасные для режима формы: в пассивное разочарование, в ожидание новых выборов, в реформизм без перспективы, в локальное раздражение без стратегии. Поэтому использовать выборы как трибуну можно и нужно там, где это помогает говорить с массами. Но делать это следует только как подчиненный момент более широкой задачи: строить организацию, способную соединить экономическое недовольство, социальный протест, молодежное раздражение и политический опыт в единую сознательную силу.