Рассуждения о том, что акцент марксистов на классовом анализе и опоре на рабочий класс якобы устарели, не являются чем-то новым и исходят как справа, так и от «обновленцев» слева. Бессилие и разочарование ведут к пренебрежению основами теории (или теоретическому нигилизму), перекрываемому фразами о необходимости «поиска новых идентичностей» и потребности отвергнуть любую целостную теоретическую систему как «идолопоклонничество».
Слова всех этих людей звучат словно цитата из первой трилогии Звездных войн: «Ваша безнадежная преданность этой древней религии не помогла вам…».
Впрочем, для марксистов дело вовсе не в слепой религиозной вере в положения, выведенные в XIX веке немецким экономистом. Тем более, что Маркс и не был тем, кто открыл концепцию общественных классов и классовой борьбы. И, очевидно, в отличие от лорда Вейдера, мы не собираемся никого душить в ответ на критику (даже если она заключает в себе мерзковатую комбинацию хамства и невежества).
То, что нас интересует — отражает ли теория реальность общественных отношений и их перспективы. Мы убеждены, что марксистский подход к классовому вопросу и его революционные выводы соответствуют этому запросу.
Это приводит нас к необходимости обратиться к основополагающей теме: почему мы, революционные коммунисты, ставим вопрос именно о классовом анализе, что отделяет его от иных общественных течений и какие выводы из него следуют.
Почему мы вообще говорим о классах и классовой борьбе?
Большинство современных представителей буржуазной академической социологии, равно как и политики, не отрицают концепции общественных классов как таковой. С такого поверхностного взгляда может показаться, что они имеют дело с тем же концептом, что и марксисты. Он относится к области экономики.
Как правило, для академических немарксистов это экономическая концепция, связанная с доходами людей: если ваш доход превышает определенный порог, то вы относитесь к среднему классу, если он находится ниже, то вы относитесь к низшему классу и т. д. Так называемая «теория социальной стратификации», которая порождает разного рода экзотические определения, типа upper-middle class или lower-middle class. В ее размытости, замкнутости на отдельные национальные государства и порождаемой ею «классовой множественности» есть важный аспект решения вполне конкретной политической задачи — создание теоретической базы для блокирования тех революционных выводов, которые следуют из марксистского подхода к вопросу о классах общества.
Марксисты указывают на тот факт, что с тех пор как исторически в человеческом обществе возник феномен частной собственности и имущественного неравенства, оно разделилось на два ключевых полюса: многочисленный класс эксплуатируемых и узкий малочисленный класс эксплуататоров. Между ними могли существовать промежуточные прослойки, но именно эти два ключевых класса были краеугольным камнем экономического функционирования всякого разделенного на классы общества — от рабовладельческого до капиталистического.
Что значит быть эксплуататором? Если вы эксплуататор, это, по сути, означает, что ваши средства к существованию, ваш доход, ваше богатство получены за счет труда другой группы людей. Вы получаете свой доход, используя труд других людей или командуя ими.
Если вас эксплуатируют, это означает, что вы подчиняетесь контролю, власти и являетесь источником рабочей силы для другого класса людей. В современности — для капиталистов.
Классовая структура современного общества в своем ядре состоит из этих двух классов — рабочих, которые подвергаются эксплуатации и выполняют всю работу, и капиталистов, которые командуют трудом рабочих. На сегодняшний день в большинстве индустриально развитых стран (включая Россию) эти два класса в среднем будут составлять порядка 75 % экономически активного населения — большинство нации. Опять же, это не означает, что между ними нет промежуточных прослоек, но именно рабочие и капиталисты являются теми группами, без которых говорить о капитализме как таковом принципиально невозможно.
Фактически без длившейся долгими десятилетиями борьбы рабочего класса никакая демократия с всеобщим избирательным правом в ее современном виде была бы просто невозможна. Сегодня об этом уже не вспоминают, но еще в начале прошлого века даже в странах с парламентскими учреждениями были типичны такие явления, как имущественные цензы на выборах или отсутствие избирательного права у женщин. Падение подобных дискриминационных барьеров в XX веке неразрывно связано с классовой борьбой — как в ее «умеренной», так и революционной форме.
Это лишь подтверждает старый тезис, согласно которому «рабочий класс является единственным революционным классом нашей эпохи». Вместе с тем существует возражение о том, что многие из этих достижений были проведены реформистским парламентским путем. До какой-то степени такое действительно возможно, но именно в этой самой «степени» и заключается проблема.
Пределы реформизма
В XIX веке, в классический период капитализма, из-за того, что рабочие едва сводили концы с концами, им было нелегко бастовать за повышение заработной платы и улучшение условий труда. Только самые жестокие провокации со стороны работодателей могли побудить их к действию как к меньшему злу по сравнению с полной нищетой и дном жизни.
Зная о зависимости рабочих от поденной заработной платы, буржуазия отвечала на их восстания локаутами как наиболее эффективным средством навязывания воли работодателей. Упущенную выгоду можно вернуть, а потерянную заработную плату — нет. В более сложных случаях капиталистами применялись крайние формы насилия вплоть до убийств.
Однако создание профсоюзов, рабочих касс взаимопомощи и накопление забастовочных фондов в некоторой степени изменили эту ситуацию в пользу рабочих. У капиталистов также снизилась готовность игнорировать требования своих работников по мере увеличения потерь прибыли от растущего, но неиспользованного капитала. При достаточном повышении производительности труда уступки, сделанные рабочим, могут оказаться более выгодными, чем отказ от них.
Постепенное устранение жесткой конкуренции путем монополизации и в целом растущая организация капиталистического производства также привели к регулированию рынка труда в наиболее развитых капиталистических странах. Коллективные переговоры о заработной плате и условиях труда в определенной степени устранили элемент спонтанности и неопределенности в борьбе между трудом и капиталом. Спорадическое самоутверждение рабочих освободило место для более упорядоченной конфронтации и большей «рациональности» в отношениях между капиталом и трудом.
Представители профсоюзов рабочих превратились в управляющих рынком труда в том же смысле, в каком их политические представители заботились о своих далеко идущих социальных интересах в парламенте буржуазной демократии.
Медленно, но неуклонно контроль над организациями рабочего класса ускользал из рук рядовых членов и сосредотачивался в руках профессиональных профсоюзных лидеров, власть которых опиралась на иерархически и бюрократически организованную структуру, функционирование которой, за исключением ситуации полного уничтожения самой организации, больше не могло полностью определяться волей ее рядового членского состава (по крайней мере, не в прямой, безусловной и неопосредованной форме).
Молчаливое согласие работников с таким положением дел, конечно, требовало, чтобы деятельность их организаций приносила какие-то ощутимые результаты и выгоды, которые затем ассоциировались с растущей мощью организаций и их особым структурным развитием.
Централизованное руководство движения, все более сближавшееся с буржуазным государством и все более отражавшее настрой рабочей аристократии, а не интересы класса в целом, теперь определяло характер классовой борьбы как борьбы за заработную плату и за ограниченные политические цели, которые имели некоторый шанс быть реализованными в рамках капитализма.
Важным стимулом стали события Первой мировой войны и революция в России, которые обострили классовую борьбу в развитых капиталистических странах и национально-освободительную борьбу в колониях и полуколониях. Россия не только показала рабочему классу пример того, что он может взять власть в свои руки, но и показала крупнейшим капиталистам и их представителям в правительствах, что итогом их неуступчивости может стать потеря ими власти и собственности. Мир вступал в эпоху реформ и «государства всеобщего благосостояния» на Западе.
Подлинная эпоха реформ второй половины XX века — это эпоха спонтанной экспансии капитала, основанной на расширении международной торговли, непропорциональном, но одновременном увеличении как заработной платы, так и прибылей.
Это эпоха, в которой уступки, сделанные рабочему классу, более приемлемы для буржуазии, чем потрясения классовой борьбы, которые в противном случае сопровождали бы капиталистическое развитие. Как класс, буржуазия теоретически не заинтересована в минимизации заработной платы и невыносимых условий труда основных потребителей товаров массового потребления — наемных работников. Но каждый конкретный капиталист, для которого оплата рабочей силы является издержкой производства, старается максимально сократить эти расходы.
Не может быть никаких сомнений в том, что при благоприятных условиях буржуазия предпочтет умиротворенный рабочий класс недовольному и активно борющемуся, а социальную стабильность — нестабильности. Она рассматривает общее повышение уровня жизни как свое собственное достижение и как оправдание своего классового господства. Безусловно, с ее точки зрения, относительное благополучие трудящегося населения не должно заходить слишком далеко, поскольку необходимо поддерживать его зависимость от бесперебойного наемного труда и «рыночный баланс». Но в рамках этого предела буржуазия не имеет субъективных склонностей низводить рабочих до самого низкого уровня существования, даже там, где это объективно возможно с помощью репрессивных мер. Поскольку склонности и действия рабочих определяются их зависимостью от найма, склонности и действия буржуазии коренятся в необходимости получения прибыли и накопления капитала, совершенно независимо от различных идеологических и психологических склонностей ее конкретных представителей.
При снижающейся норме прибыли даже очень ограниченные реформы превращаются в препятствия для ее получения, преодоление которых требует исключительного усиления эксплуатации труда. С другой стороны, периоды депрессии или потребности ведения крупномасштабной войны также побуждают к различным мерам, хотя бы для того, чтобы противостоять угрозе серьезных социальных потрясений. Будучи однажды установленными, они также имели тенденцию сохраняться и должны были быть компенсированы соответствующим повышением производительности труда. Однако предел наступает там, где капитализм как глобальная система сталкивается с глубоким структурным кризисом.
В конце XIX и начале XX века стало очевидно, как быстро реформизм превращается в свою противоположность. В Европе, на родине социал-демократии, период процветания в конечном итоге сменился массовой безработицей, гражданской войной и, во многих местах, фашизмом в период, предшествовавший Второй мировой войне.
Привязывая цели, методы и даже мировоззрение рабочего движения к структурам капитализма, реформаторы оказались неспособны защитить достигнутые ранее успехи, не говоря уже о завоевании новых. Хуже того, многие из них участвовали в империалистических войнах и нападениях на рабочих, чтобы сохранить стабильность своих собственных капиталистических государств.
После кризиса 2008 года миллионы рабочих и молодежи на Западе обратили внимание на левые силы, что привело к возникновению новых движений по всему миру. «Сириза» в Греции, «Подемос» в Испании, Корбин в Великобритании, Меланшон во Франции и Сандерс / Кортес / Мамдани в США — все они привлекли массовую поддержку, призывая к радикальным переменам, часто используя в качестве аргумента «социализм».
Однако всех объединяла иллюзия, что капитализм можно исправить с помощью продуманной политики и государственного вмешательства. Несмотря на социалистическую риторику, их целью было регулирование капитализма, а не его упразднение. Политика жесткой экономии рассматривалась и рассматривается как выбор, продиктованный неприятной «неолиберальной» идеологией, а не как неизбежный результат капиталистического кризиса.
Ни одна из этих реформ не принесла ни одной значимой выгоды. В Великобритании Корбин капитулировал перед давлением правых сил по вопросам антисемитизма и «Брексита», что привело к распаду его движения.
Сандерс поддержал каждого кандидата, выдвинутого истеблишментом Демократической партии с 2016 года, во имя того, чтобы «не допустить Трампа». Окасио-Кортес голосовала за запрет забастовок, а Зохран Мамдани после победы на выборах капитулировал без боя перед сверхбогатой элитой Нью-Йорка.
В Греции партия «Сириза» получила исторический мандат на противодействие политике жесткой экономии, но затем капитулировала перед требованиями международного финансового капитала, что имело ужасающие последствия для греческих масс.
Во всех случаях, сталкиваясь с серьезным сопротивлением со стороны правящего класса, левые реформистские лидеры отступали.
Даже признавая существование и значение рабочего класса, реформисты не способны мыслить большими историческими перспективами, считая «утопией» саму идею о возможности свержения рабочим классом буржуазного государства. Такие «прагматичность» и «реализм», как показали последние десятилетия, являются лишь заранее проложенной дорожкой к поражению широких масс в борьбе за свои интересы.
Одной из характерных для реформистов проблем остается на практике узконациональное понимание положения трудящихся людей и их интересов. Отсюда же и иллюзии, что улучшение дел может быть достигнуто через выработку некоего «согласия» в интересах всей нации. В крайних изводах эта логика ведет к прямому предательству, когда люди, называющие себя «левыми» и даже «коммунистами», начинают призывать к «национальному единству» (то есть капитуляции рабочих той или иной страны перед своими угнетателями), например в условиях войн.
Так же, как не может быть никакого «социализма в одной стране», не может быть и никакого «исправления» капитализма в одной стране. Капитализм — это глобальная система, в рамках которой два ключевых глобальных класса, пролетариат и буржуазия, имеют качественно противоположные друг другу фундаментальные интересы по всему миру. Даже тот факт, что отдельные национальные группы буржуазии конфликтуют между собой за рынки и сферы влияния (проливая в войнах кровь рабочих, поставленных под ружье), не изменит этого факта.
Интересы рабочего класса одной страны совпадают с интересами рабочих других стран. Благодаря разделению труда, установленному капитализмом, закладывается основа для новой международной организации труда и планового производства в мировом масштабе. Таким образом, борьба рабочего класса во всех странах формирует основу движения к социализму.
В прошлом капитализм благодаря частной собственности на средства производства развил промышленность и сокрушил местный партикуляризм феодализма. Он уничтожил архаичные таможенные пошлины, сборы и налоги феодальной эры. Его величайшим творением является национальное государство и мировой рынок. Но, выполнив эту задачу, он сам стал препятствием для развития производства. Национальное государство и частная собственность на средства производства тормозят развитие общества. Производственные возможности могут быть полностью использованы только путем отмены национальных барьеров и создания всемирной федерации рабочих государств.
Революционная армия
В современном индустриальном обществе только рабочий класс, в силу своей многочисленности и организованности в процессе труда, может одолеть буржуазное государство.
Буржуазное государство — это, по сути дела, огромный аппарат, включающий в себя как военных, так и полицию, правительственные СМИ, чиновничий аппарат, муниципальную власть и т. д. Есть там и генеральный штаб в виде правительства, и главнокомандующий — глава государства (как бы эта должность ни называлась).
Единственный способ победить эту армию — выставить против нее другую армию. Для этого она тоже должна быть организована и многочисленна. Буржуазия обеспечивает боеспособность своей армии путем длительных тренировок. Ее многочисленность обходится ей в огромные деньги. У масс нет возможности содержать и готовить армию.
Но, к счастью, эта армия уже существует в силу того, как устроена капиталистическая экономика. Роты этой армии — цеха и рабочие бригады. Ее полки — заводы и шахты. Люди, спаянные и организованные организованным трудом. Люди с общими интересами, с близким имущественным и социальным статусом. Это наша армия, способная остановить в один миг все производство, а следовательно и жизнь всего общества. Другой реально боеспособной силы в современном обществе нет.
Руководство
Зачем же этой огромной армии нужно марксистское руководство? Рабочие не дураки, рано или поздно они до всего дойдут своим путем… «Рано или поздно» — это и есть проблема.
Активная фаза уничтожения оков капитализма — в высшем смысле динамичный процесс, требующий экстремального напряжения сил со стороны масс. Такую степень мобилизованности едва ли возможно сохранять в течение очень долгого периода времени в исторических масштабах. Рабочие хотят есть и им надо кормить детей. Они не могут бесконечно находиться в состоянии «штурма неба».
Во-вторых, старая власть адаптируется к движению масс, перегруппируется, собирает силы, готовится к ответному удару. Если уже есть революционная ситуация, то каждый потерянный зря рабочим классом день приближает победу реакции и уменьшает наши шансы.
Поэтому буржуазия идет на все, чтобы обмануть массы, направить их по длинному пути или в тупик. Для этого она использует в первую очередь реформистов — все равно, социал-демократов, сталинистов или синдикалистов, обещая через них рабочим райские кущи «социального государства», короткой рабочей недели и высокой зарплаты. Класс заходит в тупик, возвращается назад, разочаровывается в своем реформистском руководстве, идет дальше, но он уже измотан, многие отстали в пути, и когда дело доходит непосредственно до сражения с правительством… сил уже не хватает. Такова схема любой неудавшейся революции — хоть начала века в Германии, хоть 1968 года во Франции.
Революционная партия несет классу революционные идеи. Он и сам дойдет до них. Но тогда уже может быть поздно. Массовая партия — это часть класса: сотни тысяч агитаторов и пропагандистов повсюду — в каждом цехе, в каждой шахте. Но для того чтобы партия — передовой слой рабочего класса и молодежи — смогла вести массы, она должна быть подготовлена заранее. В этом важнейшее противоречие партийного строительства.
Партия строится в ситуации, когда люди, исповедующие ее идеи, составляют явное меньшинство не только в социуме, но и в рабочем классе. Отсюда ее некая замкнутость во враждебном окружении. Отсюда «абстрактность» внутренних дискуссий, ведь реальной классовой борьбы, революционной практики — критерия истины — почти нет. А от того, как она будет построена, от готовности ее кадров, простите за пафос, зависит то, какое будущее ждет все человечество — социализм или варварство. Именно это противоречие делает революционный процесс субъективным, критически зависящим от действий отдельных лиц по подготовке революционных агитаторов.
Рабочий класс, в определенном смысле, весьма однороден. На подъеме он весь за революцию, на спаде — интерес к политике минимален. Хуже того, у типичного рабочего просто нет времени на занятие политикой: он пытается заработать на кусок хлеба. Приходит измотанный с работы, смотрит YouTube и заваливается спать.
Интеллигенция, студенчество куда подвижнее. Там всегда циркулируют самые разные идеи — от самых реакционных до ультрареволюционных. Это следствие неорганизованности, асоциальности этих групп, наличия у них свободного времени. Там есть возможность организации немногочисленных левых. Там они часто возникают. Но у них нет связи с рабочим классом.
Главная задача таких групп — найти социально активных рабочих, завоевать их и стать именно той партией, о которой говорил Ленин. Общего рецепта здесь нет. Мы идем туда, где они есть, независимо от организационной формы и конкретных подходов, которые необходимо будет применять, чтобы быть услышанными этими наиболее передовыми единицами, чтобы завоевать их в свои ряды. Это главное сегодня.
Завтра, во время революционного подъема, когда сотни тысяч рабочих разогреют традиционные партии и профсоюзы как паровые котлы, будут и другие возможности. В прошлом столетии при подобном подъеме коммунисты завоевали социалистические партии в Италии и Франции, раскололи Независимых социал-демократов в Германии… Почему такая ситуация не может повториться вновь? Но еще раз — главное не это.
Главное сегодня — завоевание на нашу сторону наиболее передовых представителей рабочих и молодежи, уже осознавших свои интересы. Везде, где они есть.