После начала войны и усиления репрессивной политики значительная часть политически активных людей оказалась в эмиграции. Среди них — журналисты, либеральные политики, правозащитники, профсоюзники, а также представители различных левых организаций. Для многих из них эмиграция стала вынужденной: уголовные дела, давление как на иноагентов, цензура и закрытие независимых медиа сделали продолжение политической деятельности внутри страны крайне опасным или невозможным.
Однако сама по себе эмиграция не является новым явлением в истории политической борьбы. Российское революционное движение начала XX века также во многом формировалось в изгнании. Ленин, Троцкий и десятки других социалистов проводили годы за пределами Российской империи, публикуя газеты, ведя теоретические споры и готовя организационные структуры будущей борьбы. Но опыт той эпохи показывает важную закономерность: эмиграция может быть как школой революционной политики, так и средой политической деградации. Отрыв от собственной страны, от рабочего класса и повседневной жизни масс неизбежно порождает давление чужой социальной среды, политических иллюзий и идей, господствующих в странах пребывания.
Сегодня мы наблюдаем именно такую ситуацию. Значительная часть левых эмигрантов оказалась встроенной в ту же политическую и медийную инфраструктуру, что и либеральная оппозиция. Конференции, грантовые программы, аналитические центры и правозащитные инициативы формируют вокруг них определенную политическую среду. В этой среде доминируют не идеи классовой борьбы, а язык либеральной политики: демократия, права человека, борьба с авторитаризмом, геополитические конфликты и моральное осуждение войны.
Это не означает, что подобные вопросы не имеют значения. Но когда они становятся основой политического анализа, вытесняя классовый подход, левая политика неизбежно начинает растворяться в либеральной повестке.
Во многих текстах и выступлениях эмигрантских левых можно увидеть характерную черту: центральным субъектом политики становится не рабочий класс и не социальные противоречия капитализма, а абстрактное «гражданское общество». Политическая борьба представляется прежде всего борьбой за демократические институты, честные выборы и правовое государство. В этой логике левые фактически занимают место радикального крыла либеральной оппозиции.
Подобная трансформация не является случайной. Она тесно связана с тем, как интерпретируется сама ситуация в России. Значительная часть эмигрантской оппозиции, как либеральной, так и левой, исходит из представления о скором крахе режима. Санкции, международная изоляция и военные расходы, как предполагается, должны в ближайшее время подорвать экономическую основу власти и привести к ее политическому ослаблению.
Однако подобная картина больше отражает политические ожидания, чем реальность. Как мы подробно описали в наших «Перспективах», российская экономика за последние годы не только не рухнула, но и продемонстрировала значительную способность к адаптации. Экспорт энергоресурсов был переориентирован на азиатские рынки, прежде всего Китай и Индию. Военное производство выросло, а государственные заказы позволили сохранить занятость в ряде ключевых отраслей. Государство усилило контроль над финансовыми потоками и смогло стабилизировать макроэкономическую ситуацию.
Это не означает, что российский капитализм находится в устойчивом или благополучном положении. Напротив, его развитие все больше приобретает мобилизационный характер. Военные расходы растут быстрее социальных, экономика все сильнее зависит от государственного субсидирования и оборонного сектора, а реальные доходы населения стагнируют. Кадровый дефицит, демографический спад, рост долговой нагрузки и деградация социальной инфраструктуры создают глубокие противоречия внутри системы.
Но именно понимание этих противоречий требует трезвого анализа, а не ожиданий скорого коллапса. История показывает, что режимы, опирающиеся на мобилизационную экономику и государственный аппарат, могут сохранять устойчивость значительно дольше, чем предполагают их противники.
В этом заключается первая серьезная проблема современной эмигрантской политики. Когда анализ реальной социальной динамики подменяется ожиданием близкого кризиса режима, неизбежно искажается и политическая стратегия. Вместо долгосрочной работы по организации рабочего движения в политическую силу внимание переключается на краткосрочные политические кампании, медийные заявления и международное давление.
Вторая проблема связана с тем, что многие левые в эмиграции сознательно отказываются от самостоятельной политической линии. Во имя «широкой коалиции» предлагается отложить идеологические разногласия и объединить усилия с либеральной оппозицией. Например, эмигранты из «Радикальной демократии» прямо говорят: «нужно избегать тестов на идеологическую чистоту, сосредоточившись на объединении широкого круга мнений и различных социальных движений под одним знаменем». Подобная логика часто оправдывается необходимостью борьбы против авторитарного режима и войны.
Но история рабочего движения показывает, что подобные союзы почти всегда заканчиваются одинаково: рабочая политика подчиняется буржуазной. Левые становятся младшим партнером либеральной оппозиции, ограничивая свои требования рамками того, что приемлемо для буржуазной политики.
В результате происходит парадоксальная трансформация. Люди, которые называют себя социалистами или марксистами, начинают рассматривать политическую борьбу прежде всего как борьбу за демократизацию власти внутри капиталистической системы. Классовый вопрос — эксплуатация труда, неравенство, классовые противоречия — отходит на второй план.
Таким образом, значительная часть левых эмигрантов оказывается в двойственной ситуации. С одной стороны, они справедливо выступают против репрессивной политики. С другой — их собственная политическая перспектива все чаще оказывается встроенной в рамки либеральной оппозиции.
Для марксистов подобная ситуация требует серьезного анализа. Вопрос состоит не в том, чтобы осуждать эмигрантов или отрицать сложность их положения. Вопрос в том, какую политическую линию может и должна занимать марксистская организация в условиях войны, авторитарного режима и массовой эмиграции.
Хвостизм вместо политики
Одной из фундаментальных ошибок значительной части российских левых за последние годы стало то, что они перестали рассматривать оппозиционное движение через призму классового анализа. Вместо этого они начали воспринимать оппозицию как некое общее политическое поле, внутри которого существуют различные течения: либеральное, националистическое и левое. Казалось бы, такое описание выглядит нейтральным и аналитическим. Однако на практике оно означает отказ от главного вопроса марксизма — вопроса о классовых интересах, которые выражают те или иные политические силы.
В этой логике либеральная оппозиция рассматривалась не как политическое выражение определенного класса — российской буржуазии и связанной с ней городской прослойки среднего класса, а как союзник, с которым у левых имеются лишь отдельные идейные разногласия. Поэтому задача левых формулировалась не как создание независимой политической силы рабочего класса, а как попытка «отделить» более прогрессивные элементы либерального лагеря и привлечь их на свою сторону.
Но подобная стратегия неизбежно приводила к тому, что сами левые постепенно переставали предлагать собственную политическую программу. Вместо этого их деятельность сводилась к постоянным поправкам к либеральной повестке. В вопросах демократии, политических свобод, международной политики или войны их позиция чаще всего отличалась от либеральной лишь степенью радикальности формулировок, но не принципиальным содержанием.
Таким образом возникала парадоксальная ситуация: организации, называющие себя левыми или социалистическими, фактически не предлагали альтернативной политической перспективы. Их программа представляла собой набор социальных требований, добавленных к либеральной программе политических реформ. В такой конфигурации левая политика неизбежно превращалась в левое крыло либерального движения.
Подобная стратегия могла казаться оправданной до тех пор, пока либеральное движение воспринималось как реальная политическая сила. На протяжении многих лет именно на него ориентировалась значительная часть политической активности в России. Левые, находясь в его орбите, рассчитывали со временем завоевать влияние внутри этого более широкого оппозиционного лагеря.
Однако эта перспектива изначально строилась на неверной оценке реальной политической динамики. Уже к середине 2010-х годов стало очевидно, что либеральная оппозиция находится в глубоком кризисе. Пик ее массового влияния пришелся на протесты 2011–2012 годов. Именно тогда на улицы крупных городов вышли сотни тысяч людей. Но даже эти протесты не смогли выйти за пределы узкой социальной базы — образованного городского среднего класса.
После 2012 года либеральное движение постепенно теряло свою политическую динамику. Репрессии, внутренняя фрагментация и неспособность предложить программу, выходящую за рамки абстрактных демократических лозунгов, привели к его постепенному угасанию. К началу 2020-х годов либеральная оппозиция фактически перестала существовать как массовое движение.
Сегодня ее организационная и социальная база крайне ограничена. По своему масштабу она лишь немного превосходит сами левые организации. Но, несмотря на это, значительная часть левых эмигрантов продолжает ориентироваться именно на этот политический лагерь, как будто речь по-прежнему идет о крупной и влиятельной силе.
Это свидетельствует о более глубокой проблеме: многие левые не только не смогли объяснить кризис либеральной оппозиции, но и не заметили его вовремя. Они не проанализировали его причины и масштабы, причем задолго до войны и последующих событий.
Сегодня к левому движению начинают приходить новые люди. В условиях войны, социальной напряженности и общего кризиса системы интерес к социалистическим идеям постепенно растет. Многие молодые ищут альтернативу как государственному авторитаризму, так и либеральной политике, особенно в условиях сокращения перспектив их собственной жизни.
Но большинство из этих людей не имеют политического опыта и не знакомы с историей предыдущих этапов борьбы. Они не были участниками протестов 2011–2012 годов, не участвовали в дискуссиях того периода и не знают выводов, которые должны были быть сделаны из тех событий. Именно поэтому ответственность за передачу этих выводов лежит на нынешних лидерах левого движения. Но вместо серьезного анализа прошлого многие из них продолжают воспроизводить ту же политическую стратегию, которая уже привела движение в тупик.
Вместо объяснения ошибок прежнего периода новым активистам предлагают ту же самую линию: ориентироваться на либеральную оппозицию, искать внутри нее «прогрессивные» элементы, строить широкие коалиции и ограничивать собственную программу рамками того, что может быть приемлемо для буржуазной политики.
Таким образом новое поколение активистов снова ведут по тому же пути, который уже доказал свою политическую бесперспективность.
Чтобы не оттолкнуть
Даже находясь в эмиграции, значительная часть левых продолжает воспроизводить прежнюю линию — политику «широкого фронта» против авторитаризма и поиск «прогрессивных» либералов. Причем это происходит в условиях, когда сами либералы уже утратили массовую базу и превратились в маргинальное меньшинство.
Если рассмотреть позицию либеральной оппозиции, то ее логика вполне прозрачна. Находясь в состоянии глубокого политического кризиса, она стремится использовать любые ресурсы для собственного воспроизводства. В этом контексте левые, готовые к кооперации, выступают для нее инструментом восстановления влияния.
Совместные мероприятия наглядно демонстрируют этот механизм. Через участие левых либералы получают доступ к новой аудитории, тогда как сами левые при этом отказываются от постановки принципиальных вопросов. Вместо анализа природы кризиса системы и характера российского режима дискуссия сводится к обсуждению отдельных социальных требований: налогов, бюджета, распределения ресурсов.
Тем самым политическое содержание подменяется рамками «ответственного управления», не затрагивающими основы существующего строя. Они уделяют внимание профсоюзам и определенным требованиям социальной программы, которые можно свести к вопросу — сколько денег из бюджета нам придется на это потратить и какими должны быть налоги?
Показателен пример публичных дебатов, где даже при наличии принципиальных разногласий итогом становится все тот же призыв к «широкой коалиции». Это свидетельствует не о силе, а о полной зависимости от либеральной повестки.
Такой выбор риторики сделан намеренно и прослеживается во всей остальной их работе. Дело в том, что нынешняя левая эмиграция стремится, в первую очередь, не оттолкнуть от себя леволиберальных экспертов, к которым они периодически обращаются. Ведь разрыв с ними повлечет за собой разрыв с их сторонниками, которые уже находятся в этой среде.
Именно этого они и стремятся избежать.
В результате левые избегают обсуждения принципиальных разногласий. Продвижение классовой позиции неизбежно потребовало бы борьбы за нее — в том числе внутри собственных проектов. А это означало бы необходимость политического размежевания.
Ярчайшим примером стали дебаты между Евгением Ступиным (признан иностранным агентом) и Владимиром Миловым (признан иностранным агентом), где, несмотря на проявление серьезнейших и принципиальных противоречий, все снова ушло в необходимость объединения в «широкую коалицию» против авторитаризма.
Последовательное продвижение классовой позиции неизбежно поставило бы вопрос о ее проведении не только вовне, но и внутри собственных проектов — то есть о борьбе за определенную политическую программу. Это, в свою очередь, привело бы к кристаллизации взглядов и, вероятно, к открытому размежеванию.
Однако подобное развитие противоречит их представлению о задачах движения. Для них речь идет не о борьбе за социализм, а о демократической трансформации в рамках капиталистической системы — фактически об установлении буржуазного парламентаризма.
Эта позиция проявляется и в их политическом анализе. Подобно либералам, они объясняют текущий кризис действиями отдельных политических фигур — прежде всего Путина, которому приписывается разрушение «прежнего миропорядка» и международного права. Причины происходящего они ищут в имперских амбициях, ошибках или личных качествах лидеров, а не в объективных противоречиях капиталистической системы.
Тем самым из анализа выпадает главное: именно логика развития самого капитализма привела к нынешнему этапу кризиса и конфликтов.
В результате предлагаемый ими выход также оказывается ограниченным. Речь идет не о преодолении системных причин кризиса, а о возвращении к прежнему статус-кво — к той форме мирового порядка, в которой доминировали либеральные политические силы.
Вместо постановки вопроса о радикальном преобразовании общества и борьбе за социализм предлагается лишь противодействие отдельным проявлениям кризиса — прежде всего войнам, связываемым с действиями авторитарных лидеров.
Единство через практику и ни слова об идеях
Эта политическая линия напрямую отражается в том, как выстроена их внутренняя работа. Стремясь избежать размежевания и любых принципиальных споров, которые рассматриваются как не относящиеся к «реальной деятельности», они делают ставку на практику как на единственный допустимый фокус внимания.
Теоретическая работа при этом объявляется второстепенной или даже вредной. Обсуждение идей, программы и стратегии воспринимается как отвлечение от «конкретных дел», от которых, как предполагается, и зависит будущее движения. Именно в практике они видят средство объединения: возможность выработать общий язык, сформировать структуру и продемонстрировать пример, способный привлечь новых сторонников.
Напротив, вопросы идеологии и теории объявляются проявлением «кружковщины» и замыкания в узком круге. Предлагается отказаться от выработки четкой политической платформы и прийти к ней «естественным образом» — через накопление опыта и проверку идей в практической деятельности.
На первый взгляд такая позиция может казаться прагматичной. Однако это лишь формальная правдоподобность. В действительности речь идет о следствии прежнего опыта и неверных выводов, сделанных на его основе. Несмотря на многолетний опыт в движении, нынешние лица российской левой эмиграции совершенно забыли об опыте «широко-левого провала РСД», деградации Союза Марксистов и так далее.
Игнорируется главное: именно теория — то есть анализ объективной реальности — определяет характер и направление практики. Отказ от обсуждения принципиальных вопросов не устраняет противоречий, а лишь скрывает их. Более того, за подобной установкой скрываются куда более серьезные последствия.
Под лозунгами отказа от «бесконечных споров» и вынесения за скобки «второстепенных» вопросов фактически проводится вполне определенная политическая линия. Она заключается в объединении разнородных сил на основе минимального набора демократических требований — защиты трудовых прав, свободы слова, реформ политической системы — и сознательном сглаживании идеологических различий.
Практически это означает ориентацию на привлечение «разочаровавшихся либералов» и аполитичных слоев, которых, как предполагается, отпугивает четкая социалистическая позиция. В итоге формируется тот же самый «широкий фронт» против авторитаризма, в котором левые отказываются от собственной программы.
Показательно, что внутри такой логики сама возможность критического анализа оказывается ограниченной. Установка на избегание «острых вопросов» делает невозможным разбор собственных позиций, несмотря на декларации открытости и демократизма. Эта схема удобна тем, что избавляет руководство от необходимости теоретически обосновывать свою линию.
Если отбросить организационные формы и риторику, становится очевидно, что речь идет о вполне определенной политической стратегии. Ее содержание — отказ от самостоятельной классовой программы и выстраивание блока с либеральной оппозицией, которой фактически отводится ведущая роль.
Зонтичная структура как принятие неразрешимых противоречий
Как мы видим, наличие принципиальных противоречий внутри левой эмиграции никем не отрицается. Напротив, они признаются открыто. Однако разрешать их через политическую дискуссию, борьбу позиций и убеждение никто не стремится. Вместо этого предлагается иной механизм — совместная практика, которая, как предполагается, должна «сгладить» существующие разногласия.
Организационным выражением этой логики становится так называемая зонтичная структура — объединение формально самостоятельных проектов под единым брендом. При этом, несмотря на декларируемое единство целей, между участниками сохраняются разногласия по ключевым вопросам. Прежде всего — между собственно левыми, классовыми позициями и либеральной политикой.
Однако эти противоречия не выносятся на уровень принципиальной программы. Напротив, левые требования встраиваются в общую конструкцию как дополнение, тогда как фактическая ведущая роль остается за либеральной повесткой.
У такой формы организации есть и более практическое основание. Она позволяет сохранить полную автономию отдельных проектов и избежать необходимости общей дисциплины, обязательной для любой политической организации. Тем самым снимается и вопрос о необходимости проводить единую линию и отстаивать ее на практике.
Именно поэтому подобная структура оказывается крайне удобной. Любая критика может быть нейтрализована ссылкой на автономность: каждый участник формально не несет ответственности за позиции других. Принятые решения не обязательны к исполнению и носят лишь рекомендательный характер, что фактически исключает возможность координированной деятельности.
В этих условиях «сглаживание противоречий» происходит не через их разрешение, а через подстройку под ту аудиторию, на которую делается ставка. На практике это означает ориентацию на либеральную среду.
Итогом становится организационная форма, не способная ни к последовательной политике, ни к решению задач, требующих коллективного действия.
Слабость левого реформизма
Даже там, где левые пытаются сформулировать собственную программу, она, как правило, оказывается крайне ограниченной. В лучшем случае она повторяет набор требований, характерных для современного западного реформистского левого движения: повышение налогов на богатых, расширение социальных расходов, защита прав работников, государственные инвестиции в инфраструктуру, более демократические политические институты.
Подобные предложения мы видим в программах таких политиков, на которых ориентируются многие современные эмигранты. Например, все то же предлагают Джереми Корбин, Жан-Люк Меланшон и так далее. В американской политике аналогичные идеи продвигают такие фигуры, как Зохран Мамдани и представители социал-демократического крыла Демократической партии.
Проблема заключается не в том, что эти требования сами по себе ошибочны. Многие из них отражают реальные социальные потребности. Но в рамках капиталистической системы они неизбежно оказываются ограниченными и противоречивыми. Они не ставят под вопрос саму основу власти капитала — контроль над ключевыми отраслями экономики, финансовой системой и государственным аппаратом. Поэтому подобные программы всегда сталкиваются с тем, что буржуазия обладает гораздо более мощными инструментами защиты своих интересов.
Именно поэтому аргументы либералов против таких программ часто оказываются сильнее. Либеральные политики могут легко заявить, что социальные реформы приведут к бегству капитала, падению инвестиций, инфляции или экономическому кризису. Они могут апеллировать к «экономической ответственности», необходимости поддерживать конкурентоспособность и финансовую стабильность. Поскольку реформистская левая программа не предлагает радикального изменения структуры собственности и власти, она оказывается вынуждена спорить на том же поле, что и либералы — на поле управления капиталистической экономикой.
В результате левые начинают выглядеть не как сила, предлагающая принципиально иной путь развития общества, а как более щедрая версия той же самой системы. Они обещают лучшее распределение доходов, более справедливую налоговую систему и более развитое социальное государство, но при этом принимают саму логику капиталистической экономики как данность. В такой ситуации либералы всегда могут представить себя более «реалистичной» альтернативой.
Эта проблема особенно ярко проявилась в западной политике последних лет. Попытки реформировать капитализм сверху, не затрагивая его фундаментальных основ, неизменно сталкивались с сопротивлением финансовых рынков, корпораций и государственных институтов. Даже умеренные социальные программы сталкивались с саботажем со стороны бюрократии, парламентских аппаратов и экономических элит.
Когда подобная слабая реформистская программа становится ориентиром для левых в других странах, ее противоречия лишь усиливаются. В условиях более авторитарных политических режимов, более слабых демократических институтов и более концентрированной власти капитала такие требования оказываются еще менее реалистичными. В итоге левые оказываются в положении, когда их программа выглядит одновременно и недостаточно радикальной для мобилизации масс, и слишком «опасной» с точки зрения либерального центра.
Таким образом возникает политический вакуум. С одной стороны, левые не предлагают ясной альтернативы существующей системе. С другой — они не могут конкурировать с либералами на их собственном поле. В этой ситуации их политическая линия неизбежно сводится к моральной критике существующего порядка и к попыткам убедить общество в необходимости более «социального» капитализма.
Материальная зависимость и пределы критики
Эта политическая слабость усугубляется еще одним фактором — материальной зависимостью. Значительная часть эмигрантской оппозиционной среды сегодня существует внутри инфраструктуры грантов, фондов и программ поддержки, которые финансируются западными институтами, университетами, НКО и политическими фондами. В этих структурах работают либеральные аналитические центры, правозащитные организации и исследовательские программы, куда включаются и многие левые активисты.
На первый взгляд это выглядит как естественная форма поддержки политических эмигрантов. Людям необходимо где-то жить, работать и продолжать свою деятельность. Но у такой ситуации есть неизбежное политическое следствие: материальная зависимость формирует пределы допустимой критики.
Когда организация, медиа или исследовательский проект существует на средства фондов, связанных с либеральной политической средой, становится крайне трудно вести последовательную критику самой этой среды. Формально никто не запрещает ее, но на практике действует куда более тонкий механизм. Люди начинают интуитивно избегать тех выводов, которые могут поставить под вопрос саму политическую рамку, в которой они работают.
В результате критика капитализма, империализма или либеральной политики постепенно смягчается и трансформируется. Она может оставаться на уровне моральных замечаний или отдельных аналитических оговорок, но уже не затрагивает фундаментальные основы системы. Самые острые вопросы, например, о роли западного империализма, о структуре мировой экономики или о классовых интересах буржуазии, начинают исчезать из дискуссии.
Это не обязательно происходит сознательно. Чаще всего речь идет о постепенной адаптации к окружающей политической среде. Человек, который работает в исследовательском центре, участвует в конференциях, получает гранты на исследования и публикации, неизбежно оказывается частью определенного интеллектуального поля. В этом поле существуют свои нормы, свои допустимые формулировки и свои негласные границы.
Поэтому со временем происходит своеобразная политическая ассимиляция. Левые активисты продолжают использовать социалистическую риторику, но их практическая деятельность все больше вписывается в рамки либеральной политики. Они участвуют в тех же конференциях, пишут для тех же медиа и обсуждают те же политические проекты, что и либеральная оппозиция.
В такой ситуации становится практически невозможным поставить принципиальный вопрос о различии между либеральной и социалистической политикой. Ведь это означало бы критиковать не только абстрактную идеологию, но и ту институциональную среду, которая обеспечивает существование самой эмигрантской оппозиции.
Именно поэтому мы часто наблюдаем парадоксальную картину. Левые эмигранты могут критиковать российский режим, национализм, авторитаризм и социальное неравенство, но почти никогда не подвергают столь же последовательной критике либеральную политику, западные политические институты или саму систему глобального капитализма.
В итоге политическая линия левых все больше начинает совпадать с линией либеральной оппозиции. Различия между ними сохраняются лишь на уровне риторики и отдельных социальных требований. Но стратегическая перспектива — демократическая трансформация капиталистической системы — оказывается общей.
Таким образом, материальная зависимость закрепляет ту политическую тенденцию, которая уже существует на уровне идей. Там, где нет собственной программы и собственной организационной базы, неизбежно возникает зависимость от чужой инфраструктуры. А вместе с ней и ограничение политической самостоятельности.
Какие задачи могла бы выполнять политическая эмиграция
Однако из этого вовсе не следует, что сама эмиграция как таковая бесполезна или обречена на политическую деградацию. История рабочего движения показывает обратное. Политическая эмиграция может играть важную роль в развитии революционного движения, но только при одном условии: если она сохраняет независимую политическую линию и рассматривает себя не как замену внутренней борьбы, а как ее инструмент.
Эмиграция никогда не может стать центром революционного процесса. Любые реальные изменения в стране происходят только тогда, когда в движение приходит собственный рабочий класс и широкие слои общества. Но эмиграция может выполнять ряд задач, которые внутри страны зачастую затруднены или невозможны.
Прежде всего эмиграция может быть пространством для серьезной теоретической работы. Репрессии, цензура и давление государства внутри страны резко ограничивают возможность открытых дискуссий, публикаций и политического анализа. В эмиграции такие условия значительно свободнее.
Именно поэтому многие ключевые работы марксистской теории создавались в изгнании. Ленин писал свои работы о партии и империализме, находясь за пределами России. Газета «Искра», сыгравшая огромную роль в формировании российской социал-демократии, издавалась в эмиграции.
Но для этого эмиграция должна заниматься не только комментариями к текущим новостям. Ее задачей должно быть развитие теории, анализ социальных процессов, изучение опыта прошлых революций и формирование политической программы, которая могла бы стать ориентиром для будущего движения.
Второй важной задачей эмиграции является подготовка политических кадров. История показывает, что в периоды относительной стабилизации революционные организации часто оказываются небольшими и изолированными. Но именно в такие периоды формируются люди, которые впоследствии могут сыграть ключевую роль в массовых движениях.
Это означает систематическое образование новых активистов: изучение марксистской теории, истории рабочего движения, опыта революционных партий прошлого. Без подобной подготовки каждое новое поколение активистов будет вынуждено начинать политическое развитие с нуля и повторять те же ошибки.
Наконец, эмиграция может играть роль моста между внутренним движением и международным рабочим движением. В условиях глобального капитализма борьба рабочего класса неизбежно приобретает международный характер. Поэтому установление связей с профсоюзами, левыми партиями и социалистическими организациями других стран может иметь большое значение.
Но здесь также существует важное различие. Речь должна идти не о включении в инфраструктуру либеральных фондов или аналитических центров, а о политическом сотрудничестве с организациями рабочего движения, Интернационалом.
Связь с движением внутри страны
Но все эти задачи — теоретическая работа, подготовка кадров, международные связи имеют смысл только при одном условии: эмиграция должна оставаться связанной с реальными левыми силами внутри страны. Без этой связи она неизбежно превращается в замкнутую среду, живущую собственной политической жизнью, все дальше удаляясь от тех социальных процессов, которые происходят в обществе.
Сегодня мы все чаще наблюдаем обратную тенденцию. Значительная часть эмигрантской активности представляет собой набор отдельных медийных проектов: YouTube-каналы, подкасты, телеграм-каналы, аналитические блоги. Эти инициативы могут быть интересными, но они абсолютно не связаны с реальной политической работой. Они не опираются на организации, не связаны с коллективной стратегией и зачастую существуют как личные проекты отдельных активистов.
В результате политическая деятельность начинает подменяться медийным присутствием. Вместо организации людей и формирования политической программы главной задачей становится производство контента, участие в конференциях и присутствие в информационном поле. Но медийная активность сама по себе не создает политического движения.
Более того, подобная среда постепенно начинает воспроизводить собственную иерархию и собственные интересы. В центре оказываются те, кто обладает большей медийной видимостью, доступом к западным площадкам и связями с институциональной инфраструктурой эмиграции. Реальные левые организации, продолжающие работу внутри страны или имеющие живые связи с рабочими и социальными движениями, при этом оказываются на периферии.
Показательным примером стала одна из недавних сессий инициативы «Радикальная демократия», проходившая онлайн в честь 8 марта. Несмотря на заявленную цель объединить российские демократические и левые силы, организаторы отказались предоставить слово представителям ряда российских левых организаций. Фактически дискуссия проходила без участия тех, кто продолжает вести политическую работу внутри страны, а участие товарищей свелось к роли наблюдателя за академическими дискуссиями ряда медийных эмигрантских фигур.
Подобная ситуация хорошо иллюстрирует общий характер нынешней эмигрантской среды. Даже когда речь идет о «левой» или «радикальной» политике, ее центр все чаще формируется вне связи с реальным движением. Решения принимаются внутри узкого круга активистов и экспертов, ориентированных прежде всего на западную политическую аудиторию.
Но без опоры на реальные силы внутри страны такая политика неизбежно теряет содержание. Она начинает обсуждать общество, в котором сама больше не живет, и социальные процессы, в которых не участвует. Это приводит к тому, что политический анализ постепенно заменяется абстрактными рассуждениями и моральными позициями.
История революционных движений показывает противоположный принцип. Даже находясь в эмиграции, социалистические организации всегда стремились сохранять тесную связь с рабочими организациями внутри страны: с профсоюзами, кружками, партийными структурами. Эмиграция была лишь одним из элементов общей политической борьбы, а не ее заменой.
Поэтому главный вопрос для современной левой эмиграции состоит не в том, сколько конференций она проведет и сколько медийных проектов создаст. Вопрос заключается в том, сможет ли она сохранить связь с реальными социальными силами внутри России.
Без этой связи эмиграция неизбежно превращается в политическую диаспору: в среду обсуждений, комментариев и символических жестов. Но только связь с живым движением внутри страны может придать ее деятельности реальный политический смысл. К сожалению, сейчас мы видим явное движение в сторону тусовочности и нереальных политических задач.
Таким образом, реальная задача политической эмиграции состоит не в том, чтобы воспроизводить либеральную оппозицию за пределами страны. Ее задача — сохранять и развивать независимую социалистическую политику. Но выполнение этой задачи требует ясного политического выбора. Невозможно одновременно оставаться частью либеральной политической среды и строить самостоятельное движение рабочего класса. Рано или поздно противоречие между этими двумя линиями становится очевидным.
История уже не раз ставила левое движение перед подобным выбором. В моменты кризиса реформистские лидеры часто оказывались на стороне буржуазного государства. Они голосовали за подавление забастовок, поддерживали полицейские меры против рабочих и оправдывали необходимость «стабильности» и «порядка».
И в будущем подобные ситуации неизбежно повторятся. Политическая борьба всегда проясняет позиции лучше любых теоретических дискуссий.
В конечном счете она поставит нынешних левых перед тем же выбором, перед которым оказывались поколения их предшественников: либо защищать существующий порядок, пусть и под левыми лозунгами, либо перейти на сторону независимой политики рабочего класса.
И тогда окажется, что для многих из них существует лишь два пути: либо, как Кортес, голосовать за запрет забастовок и подавление рабочего движения — либо наконец стать коммунистами.