В начале мая на площадке либерального блогера Юрия Дудя* вышло интервью с российским ютубером Андреем Рудым**. Оно оказалось весьма резонансным, в особенности для левой политической среды.
Почему интервью Андрея Рудого у Дудя вызвало столь острую реакцию даже среди части его собственной аудитории? Дело не только в отдельных неудачных ответах или слабой аргументации. На наш взгляд, это интервью стало наглядным проявлением более глубокой проблемы — политического кризиса значительной части современной левой среды, которая все чаще отказывается от самостоятельной классовой политики ради адаптации к либеральной повестке.
В этой статье мы разбираем выступление Рудого не как личную неудачу, а как симптом более широких процессов: кризиса левого блогерства, отказа от революционной программы, иллюзий реформизма и постепенного растворения левых в общедемократической оппозиции.
Ради лайков либералов
Интервью Андрея Рудого у Дудя важно не потому, что один левый блогер неудачно ответил на ряд вопросов. В этом смысле оно было бы частным эпизодом: кто-то растерялся, кто-то не подготовился, кто-то оказался умнее, а кто-то глупее. Оно показало не индивидуальную слабость Рудого, а политическое банкротство целого слоя российских левых эмигрантов, которые после 2022 года все больше стали мыслить себя не как самостоятельную классовую силу, а как левое крыло общей демократической оппозиции и плестись у нее в хвосте.
Проблема в самом целеполагании интервью. Рудой пришел к Дудю не как представитель революционной организации или как человек, защищающий определенную программу рабочего класса. Он пришел как «адекватный левый», который должен показать либеральному зрителю: левые — это не сталинисты, не фанаты репрессий, не безумцы, мечтающие отобрать у людей квартиры, не карикатурные сторонники ГУЛАГа и плановой экономики в стиле советской пропаганды. И уже в этой цели кроется проблема.
Само по себе размежевание со сталинизмом, красным путинизмом и советской апологетикой, конечно, необходимо. Более того, в интервью Рудой в ряде моментов действительно выглядел сильнее старой среды «красного YouTube»: он признавал манипулятивность прежних аргументов, не отрицал сталинский террор, пытался объяснять войну не либеральной психологизацией Путина, а через империализм, капитал и борьбу за зоны влияния.
Однако все пошло прахом, когда он стал превращать размежевание с красным консерватизмом не в переход к революционному марксизму, а в попытку получить моральное одобрение от либеральной аудитории.
Вместо того чтобы показать: да, мы против сталинизма, но именно потому, что стоим на позициях рабочей демократии, международной революции и диктатуры пролетариата как власти большинства трудящихся, — Рудой фактически пытается доказать, что он не опасен для либерального здравого смысла. Он постоянно смягчает углы, переводит коммунизм в область далекого горизонта, говорит о гибкости, экспериментах, будущих технологиях, «надо подумать», «надо настроить».
В результате коммунизм перестает звучать как практическая программа борьбы за власть и превращается в этический идеал: хорошо бы когда-нибудь общество стало более равным, свободным, справедливым, демократичным.
Но либеральной аудитории не нужен левый, который робко доказывает, что он тоже за свободу и демократию. У либералов уже есть свой язык свободы и демократии — язык частной собственности, рынка, гражданского общества, независимых медиа, прав человека, «нормальных институтов». Если левый приходит на это поле и не ставит вопрос о власти с позиции классовой борьбы, он заранее оказывается в положении просителя. Ему приходится объяснять, почему он не так страшен, как кажется; почему он не отнимет квартиру; почему он не запретит YouTube; почему он не уничтожит инициативу; почему он вообще имеет право называться демократом. И чем больше он оправдывается, тем менее убедительно выглядит.
И это очень показательно. Дудь задает вопросы с позиции обычного либерального здравого смысла: что будет с квартирой, с малым бизнесом, с корпорациями, с медиа, с мотивацией, с инновациями. Эти вопросы не являются нейтральными. Они уже предполагают, что исходной точкой политики является частный собственник.
Революционный марксист должен был бы развернуть саму рамку и не играть по этим правилам: вопрос не в том, можно ли будет одному человеку владеть квартирой, а в том, почему миллионы людей не имеют гарантированного жилья; не в том, сохранится ли частная клиника, а в том, почему здоровье превращено в товар; не в том, будет ли существовать Apple, а в том, почему труд миллионов работников, инженеров, сборщиков, логистов и курьеров присваивается частными акционерами; не в том, как защитить абстрактную свободу слова, а в том, кому принадлежат материальные средства производства общественного мнения.
Рудой этого разворота не делает. Он не выглядит интеллектуально беспомощным вообще: у него есть адекватные ответы, особенно по войне и по отходу от старой сталинистской апологетики. Но как революционный коммунист он слаб именно потому, что не защищает самостоятельную классовую программу, переходную стратегию, роль партии, рабочей организации и разрыв с либеральной рамкой. В разговоре он не навязывает свою логику, а все время пытается выдержать экзамен внутри чужой. И проваливает его.
И в этом смысле Рудой — не исключение. Он лишь наиболее медийный пример той тенденции, о которой мы уже писали применительно к левой эмиграции. Эмиграция может быть школой революционной политики: так было для Ленина, Троцкого, других большевиков, которые использовали изгнание не для растворения в демократических кругах, а для теоретической работы и партийного строительства. Но эмиграция может стать и средой политического разложения, когда отрыв от рабочего класса, зависимость от либеральных медиа, грантовой инфраструктуры, правозащитной повестки и демократического общественного мнения постепенно меняют самого левого политика.
Он все еще может говорить о капитализме, неравенстве, войне и эксплуатации. Но главной задачей становится уже не строительство самостоятельной рабочей партии, а участие в «нормальной оппозиции». Левый должен быть приемлемым, демократичным, не пугающим. Он должен доказать, что отличается от либерала только большей социальной чувствительностью. Так возникает тип «левой совести» либеральной оппозиции: человек, который добавляет к общей демократической программе немного социальной риторики, но не ставит вопрос о разрыве с властью капитала.
Именно поэтому ошибка Рудого — не в том, что он пошел к Дудю. Революционный политик может и должен использовать любые массовые площадки, если способен прийти туда со своей линией. Ошибка в том, ради чего он туда пришел. Не для того, чтобы использовать либеральную аудиторию как объект политического завоевания, а для того, чтобы встроиться в ее ожидания. Не для того, чтобы показать ограниченность либеральной демократии как формы господства капитала, а для того, чтобы доказать: левые тоже могут быть частью демократического лагеря. Не для того, чтобы противопоставить либеральной оппозиции самостоятельную стратегию рабочего класса, а для того, чтобы выглядеть более человечным, честным и социально ориентированным вариантом той же самой оппозиционности.
Отсюда и его признание себя «радикальным социал-демократом» на практике. Это не случайная формулировка. Это политическая капитуляция перед представлением, что в современной России нет условий для коммунистической программы, что максимум возможного — демократические свободы, социальные реформы, гуманизация режима, более справедливое перераспределение, а коммунизм остается где-то за горизонтом. Но если коммунистическая программа выносится за пределы текущей политики, то текущая политика неизбежно становится реформизмом. И неважно, сохраняет ли человек при этом красный флаг на аватарке, цитирует ли Маркса, уважает ли Парижскую коммуну и считает ли Ленина великой исторической фигурой.
Почему «нет условий для коммунизма» — это неверная оценка эпохи
На первый взгляд позиция Рудого может показаться реалистичной. В России разгромлены многие независимые политические организации, профсоюзное движение слабо, коммунистическое движение раздроблено, рабочий класс атомизирован, государство усиливает репрессии, блокирует интернет. На этом фоне заявление «я коммунист стратегически, но практически радикальный социал-демократ» может звучать как трезвый учет соотношения сил. Мол, сейчас не время говорить о коммунистической программе; сейчас нужно бороться за демократию, права, свободы, социальное государство, а уже потом, когда появятся условия, можно будет говорить о социализме.
Но именно эта логика и является главной теоретической ошибкой. Она смешивает два разных вопроса: слабость субъективных сил рабочего класса и объективную зрелость капиталистических противоречий. Да, революционная организация может быть слаба. Да, рабочее движение может быть разобщено. Да, поражения последних десятилетий тяжелы. Но из этого не следует, что капитализм снова стал способен к прогрессивному реформизму и развитию производительных сил. Напротив: именно потому, что капитализм все глубже входит в эпоху кризисов, ставка на реформизм становится не «реализмом», а отказом видеть реальность.
Радикальная социал-демократия имела историческую почву там, где капитализм мог позволить себе длительные реформы: расширение социальных прав, рост зарплат, компромисс с профсоюзами, перераспределение части прибылей, включение рабочего класса в рамки буржуазной демократии. Но этот период был не вечной нормой капитализма, а историческим периодом. Сегодня эта почва размыта. Современный капитализм не идет к новому социальному компромиссу; он идет к сокращению гарантий и удорожанию жизни миллионов работников.
Поэтому вопрос стоит не так: «есть ли в России условия для немедленного введения полного коммунизма?» Так вопрос может поставить только либерал или утопист. Марксистский вопрос иной: какие противоречия современного капитализма уже подводят массы к необходимости разрыва с властью капитала, и какая программа способна превратить их стихийное недовольство в сознательную борьбу за власть рабочего класса? Если отвечать на этот вопрос, то станет ясно: условия для революционной агитации не исчезли, а, напротив, становятся все более острыми. Условия для спокойного реформизма исчезают, и именно сейчас люди гораздо быстрее избавляются от подобных иллюзий.
Рудой же переворачивает проблему. Он видит слабость левого движения и делает из нее вывод о необходимости умеренной программы. Но слабость движения не лечится отказом от собственной программы. Если рабочий класс политически не организован, задача коммунистов — не растворяться в демократическом блоке с либералами, а строить партию, обучать кадры, налаживать регулярную печать. Если массы находятся под влиянием либеральных иллюзий, задача коммунистов — не подстраиваться под эти иллюзии, а терпеливо проходить через них, показывая их пределы на каждом конкретном вопросе. Если люди боятся слова «коммунизм», задача не в том, чтобы спрятать коммунизм в дальний ящик, а в том, чтобы заново раскрыть его как практическое решение тех противоречий, с которыми они уже сталкиваются.
Здесь важно подчеркнуть: коммунистическая программа сегодня становится более реальной не потому, что появились какие-то чудесные технологии, 3D-принтеры, искусственный интеллект или возможность автоматизированного изобилия. Технологии сами по себе ничего не решают. В руках капитала они не освобождают человека от труда, а усиливают контроль, вытесняют работников, дробят занятость, повышают интенсивность эксплуатации. Яркий пример — использование искусственного интеллекта. Реальность коммунистических принципов вырастает не из фантазий о техническом изобилии, а из самого развития общественного производства: из роста численности и значения наемного труда, из включения миллионов людей в сложные цепочки кооперации, из того, что производство давно стало общественным по своему характеру, но его результаты остаются частно присвоенными.
Именно это противоречие для коммуниста и является самым важным. Не «как мотивировать отдельного предпринимателя создавать продукт», а что продукт уже создается не отдельным гением-собственником, а коллективным трудом тысяч и миллионов людей. Не «может ли человек иметь маленькую клинику», а почему медицина как сфера общественно необходимого труда должна быть освобождена от логики прибыли. Не «будет ли частная корпорация производить смартфоны», а почему общество, уже способное планировать глобальные производственные цепочки в интересах корпораций, якобы не способно планировать производство в интересах большинства. Не «готова ли Россия к коммунизму», а почему российский капитализм, встроенный в мировую систему, не способен дать трудящимся ни мира, ни демократии, ни устойчивого развития.
Именно поэтому интервью Рудого важно не как личный провал, хотя с учетом реакции его собственной аудитории его кандидатура говорящей головы даже для ПАСЕ теперь выглядит слишком сомнительно, а как симптом. Оно показывает, что происходит с левыми, которые отказываются от задачи самостоятельного классового строительства ради участия в общей демократической оппозиции. Они могут быть честнее сталинистов, гуманнее красных патриотов, умнее грубых апологетов СССР. Они могут правильно говорить об империализме, осуждать войну, признавать преступления бюрократии, выступать против репрессий. Но в решающий момент, когда нужно предъявить не моральную позицию, а политическую альтернативу, они оказываются безоружны.
А коммунистическая политика начинается с другого. Не с желания понравиться демократической аудитории, а с понимания, что никакая демократия не будет полной, пока сохраняется власть капитала. Не с признания слабости рабочего движения как оправдания реформизма, а с задачи эту слабость преодолеть. Не с отложения коммунизма в область далекого идеала, а с перевода каждого конкретного вопроса — войны, собственности, жилья, труда, медицины, медиа, репрессий — на язык классовой борьбы и власти. Именно это отличает революционную политику от радикально-демократической публицистики. И именно этого нет ни в его интервью, ни в действиях «Радикальной демократии» в целом.
Левое блогерство
Есть и еще один важный момент, без которого нельзя понять политическую форму этого интервью. Рудой выступает как блогер, даже если он говорит марксистские слова, и потому объективно существует в другой логике. Его основная связь — не с организацией, не с коллективным обсуждением линии, не с практической работой среди трудящихся, а с аудиторией, платформой, алгоритмами, донатами, репутацией и собственной медийной фигурой.
Это не вопрос личной морали. Дело не в том, что один человек «плохой», «продался» или сознательно все подгоняет под монетизацию. Дело в самой форме политического существования. Когда человек годами действует как индивидуальный медийный субъект, он неизбежно привыкает мыслить политику через собственную аудиторию: что она поймет, что не поймет, что испугает, что даст охват, что пропустит YouTube, что не вызовет бан, что вызовет поддержку, что принесет донаты, что позволит остаться «адекватным» в глазах более широкой публики. Даже радикальная фраза в такой логике становится частью личного бренда, а не элементом коллективной борьбы.
Отсюда возникает постоянное подстраивание. Сегодня нужно говорить с советскими ностальгирующими зрителями — и тогда акцент смещается в сторону защиты СССР от либеральных мифов. Завтра нужно говорить с антивоенной либеральной аудиторией — и тогда акцент смещается в сторону демонстрации собственной демократичности, антисталинизма, умеренности и «нормальности». Послезавтра нужно объяснить, что ты вроде бы коммунист, но не такой, который кого-то пугает, поэтому коммунизм уходит в область далекого идеала, а практическая политика становится радикальной социал-демократией. Линия меняется не как результат коллективного анализа ситуации и борьбы внутри организации за правильную программу, а как адаптация индивидуального политика к очередной аудитории.
Поэтому это несчастное интервью — закономерный результат всей предыдущей его работы. Человек, который годами существовал как левый блогер, в критический момент предъявляет не программу, а личную биографию; не стратегию, а частное мнение; не коллективную ответственность, а индивидуальную попытку объясниться. Он может быть искренним, умным, образованным, способным признавать ошибки — но все равно остается политически одиноким субъектом, который вынужден лавировать между разными аудиториями и оттого теряет уважение даже своих преданных подписчиков.
Это было видно и раньше, в том числе в истории раскола СМ. Рудой и тогда демонстрировал именно индивидуалистический способ действия: не коллективное разрешение противоречий, а выход через собственную публичную фигуру, собственную аудиторию и собственное право говорить «от себя». Напомним: тогда, в период политических разногласий, он выступил против тенденции централизации партии, потому что не смог бы оказаться на руководящей позиции просто за счет своего медийного капитала. А через некоторое время он полностью отмежевался от Союза марксистов, не желая брать на себя ответственность за что бы то ни было. Это прямое выражение политики престижа.
Но революционная политика не может строиться на медийной харизме. Партия нужна не как бюрократическая вывеска и не как аппарат подавления индивидуальности, а как форма преодоления именно этой индивидуалистической слабости. Она заставляет человека отвечать не только перед подписчиками, но и перед товарищами. В партии линия вырабатывается не под настроение аудитории и не под требования платформы, а через анализ объективной ситуации и коллективную ответственность за последствия.
Поэтому проблема не в том, что Рудой «плохо выступил». Проблема в том, что сама модель левого блогерства годами готовила именно такой результат. Медийный левый может казаться радикальным, пока говорит со своей аудиторией, спорит с карикатурными либералами или разоблачает грубых сталинистов и патриотов. Но как только перед ним встает задача защитить коммунизм как практическую программу, выясняется, что за ним нет ни партии, ни переходной стратегии, ни коллективной линии, ни реальной ответственности перед рабочим движением. Есть только личная попытка устроить свою жизнь.
А этого для революционной политики недостаточно. Более того, в условиях кризиса это становится прямым препятствием. Потому что рабочему классу нужны не отдельные «адекватные левые», которые подстраиваются под формат YouTube и ожидания либеральной публики, а организация, способная вырабатывать самостоятельную линию, идти против настроений момента, не бояться непопулярных выводов и связывать каждую частную борьбу с задачей власти. Блогер может объяснять. Партия должна организовывать. Когда первое подменяет второе, левое движение неизбежно превращается в политический комментарий к чужой повестке.
Подтверждение выводов
Таким образом, мы видим полное подтверждение того, о чем говорили в нашей статье ранее. Но это отнюдь не означает, что тенденции и политическая линия, которые мы наблюдаем в эмигрантской левой среде, не проявляются в движении в России.
Такая позиция, как у Рудого и его приближенных, вызвана не одним лишь нахождением за границей. Это следствие политического анализа и метода, которым они пользуются. Поэтому мы и можем наблюдать левых с аналогичной позицией в самой России. Ирония в том, что эти люди могут крайне критично относиться к самим левым политическим эмигрантам, спорить с ними по программным вопросам и теории. Даже больше: они часто критикуют их за отказ от политической субъектности и передачу роли лидера другим политическим силам.
Но из-за того, что они делают неверные выводы касательно окружающей обстановки и не понимают сути своих собственных идей, они оказываются неспособны провести анализ собственной позиции. Потому в своей деятельности они буквально повторяют то, за что критикуют реформистов вроде Рудого.
Это очень хорошо видно по тому, какую роль они оставляют себе в современной российской политике. Вместо защиты и продвижения своей программы они стремятся создать площадку для выражения разных мнений, где не будет никакого итогового вывода и, соответственно, не нужно будет нести за него политическую ответственность.
Туда же ложится и их анализ современного российского режима и состояния всей капиталистической системы в целом. Это имеет прямое влияние на то, какие конкретные решения они принимают и которые, из-за отсутствия понимания конкретных причин кризиса системы и его последствий, приводят левых к дезориентации и поражениям.
В таком состоянии они пребывали на момент начала войны, и в нем же они продолжают пребывать по сей день — в течение уже более четырех лет. Отсутствие роста, постоянные кризисы и идейная путаница — идеальные условия для формирования пессимизма и разочарования в собственных позициях.
Буквально живя в условиях продолжающегося кризиса капиталистической системы, кризиса всех без исключения институтов системы, они не делают соответствующих выводов. Более того, дело доходит до фактического формирования единства с теми, кто выступает за сохранение прежнего статус-кво, — либералами и реформистски настроенными интеллигентами. Все это продвигается под предлогом общей борьбы с правящим режимом, которая якобы должна объединять всех.
Неудивительно, что подобные левые пребывают в состоянии упадка. Ведь пока рабочие и молодежь на основе собственного опыта приходят к мысли о несостоятельности капитализма, эти левые группы предлагают им бороться за возвращение ко временам стабильной буржуазной демократии.
Что мы защищаем и за что боремся
Отдельно стоит поговорить о том, что было подсвечено в интервью касательно СССР и того, за что выступают коммунисты. Это не менее важная часть, чем все остальное, поскольку мы должны ясно показывать, что конкретно предлагаем и на каких позициях стоим.
Для начала — вопрос СССР. Это не какой-то отвлеченный вопрос, а то, что постоянно актуально в нашей насущной работе. В конце концов, именно опыт Советского Союза является для большинства людей наиболее понятным и доступным мерилом того, за какую альтернативу современной системе можно выступать.
Мы не слепые и прекрасно понимаем проблемы, которые были в нем. Однако мы должны очень четко понимать их причины. Дело не в несостоятельности коммунистической программы. Октябрьская революция оказалась изолирована в одной из наиболее отсталых стран того времени.
Находясь в окружении враждебных режимов и имея в своей основе огромный старый царский государственный аппарат и преобладание крестьянства, он нес в себе все основы для вырождения. Но это были не проблемы именно коммунистических идей, а наследственные атрибуты прежнего режима.
Пользуясь обстоятельствами, государственный аппарат и слой партийных бюрократов смогли оттеснить рабочий класс от реального политического управления. Благодаря этому и насущной необходимости в защите революционных завоеваний, а следовательно — имея оправдание для создания сильного государственного аппарата: армии, госслужб и так далее, — они получили возможность для масштабного паразитирования на национализированных и обобществленных средствах производства: предприятиях, фабриках и так далее, — объединенных в единое плановое хозяйство не для получения прибыли, а для удовлетворения потребностей всех членов общества.
В свою очередь, то, за что мы выступаем, — это не просто набор пожеланий или темы для экспериментов. Это конкретные меры, которые основываются на объективных условиях и необходимы для удовлетворения потребностей всех людей.
Взять тот же вопрос с жильем, который не является пространным и вторичным. Наличие доступного и комфортного пространства для жизни — это не форма роскоши или всего лишь приятное дополнение. Это одна из базовых вещей для человеческой жизни.
Данную тему Дудь решил свести к возможности зарабатывать, то есть к логике общества, в котором нужда является нормой и необходимо пользоваться любыми средствами для выживания. Рудой легко ведется на это, начиная пространно рассуждать о форме собственности.
Но простым людям, особенно молодежи, которая все чаще сталкивается с проблемой отсутствия доступного жилья, нужны конкретные ответы, а не блогерские заумствования.
Мы здесь отвечаем конкретно: у каждого человека должно быть доступное жилье, и сегодня у общества есть все возможности для осуществления данной меры. Более того, жилье должно находиться в общественной собственности, а не в частной, чтобы человек не был постоянно привязан лишь к одному месту жительства, а всегда мог получить постоянное жилье там, где это необходимо ему, например при переезде в другой город.
Разумеется, ни один человек не решит доверить такую систему распределения аппарату в рамках нынешней системы, к которой нет и не может быть соответствующего доверия. Это неудивительно, ведь сегодня массы фактически не имеют никакой реальной власти и не имеют контроля над государственным аппаратом.
Именно поэтому коммунистам мало говорить просто об «образе будущего». Все подобные требования остаются лишь хорошими идеями, пока мы не ставим во главу угла вопрос о власти.
Не будьте революционерами наполовину
Особого смысла комментировать попытки оправдать столь провальное выступление нет. Стоит лишь выделить то, что они только подтверждают все вышесказанное. Более того, они еще больше подсвечивают проблемы, которые есть как в левой эмиграции, так и у тех левых, которые находятся в России и питают иллюзии относительно режима и общедемократического фронта.
Реальность после 2022 года наглядно показала, что общих слов про национализацию и плановое хозяйство недостаточно. Она показала полное банкротство тех левых, кто надеется, будто достаточно просто отложить споры по ключевым вопросам до лучших времен. И особенно наглядно она показала: если вы не хотите создавать политическую организацию с классовой позицией, то вы превращаетесь в бревно, чей путь определяют волны.
Та политическая программа, которую нам представляют левые эмигранты разных сортов, обрекает их на участь остаться за бортом происходящих событий. Это касается как тех, кто предлагает быть коммунистами в «стратегическом плане», так и тех, кто призывает отказаться от теории под лозунгом «борьбы с догмой».
Таким левым следует держаться подальше от мест вроде Стены коммунаров на кладбище Пер-Лашез. Они не только позорят память настоящих коммунистов и революционеров, но фактически являются теми, кого эти самые коммунисты и революционеры отправляли на свалку истории.
*Юрий Дудь - признан Минюстом России иноагентом
**Андрей Рудой - признан Минюстом России иноагентом