Пока аналитики обсуждают котировки нефти и геополитические расклады, реальность войны на Ближнем Востоке измеряется не графиками, а телами погибших. За считанные дни погибло более тысячи человек. В результате ударов по объектам гражданской инфраструктуры в Иране погибли 165 школьниц и сотрудниц школы. По всему региону — от Персидского залива до Леванта — в небе летят ракеты, люди прячутся на подземных парковках и в подвалах. Это уже не «локальная операция» и не демонстрация силы. Это — война, которая вышла из-под контроля американского империализма.
Для США и лично для Дональда Трампа эта кампания оказалась куда сложнее, чем привычные авантюры последних месяцев — вроде похищения президента Венесуэлы Николаса Мадуро. Ответ Ирана оказался жестким, в первую очередь для других стран региона: Катара, Кувейта, ОАЭ, Саудовской Аравии, которые фактически поддержали США и отдали соседа на растерзание. Загнанный в угол, лишенный пространства для отступления, Иран действует как раненый зверь — не из расчета, а из необходимости выживания.
Практически парализован Ормузский пролив, который является ключевой артерией мировой энергетики. Через него проходит значительная часть глобальных поставок нефти и газа, и любое ограничение судоходства мгновенно превращается в ценовой шок. Рынки реагируют нервно, покупатели паникуют, а импортеры слишком поздно понимают масштаб происходящего. Мир вновь оказался в ситуации, когда один региональный конфликт способен раскачать всю гниющую структуру капиталистической системы.
На фоне человеческой трагедии и хаоса четко видна отвратительная холодная логика капитализма. В этой войне есть те, кто теряет жизни, дома и будущее. Но есть и те, кто получает выгоды. Парадоксальным образом одним из ключевых экономических бенефициаров конфликта становится Россия. Не как его инициатор и не как прямая сторона, ведь, несмотря на договоры о стратегическом партнерстве с Ираном, Россия не будет вмешиваться и оказывать какую-либо помощь, кроме продажи оружия и предоставления разведданных. России невыгодно вмешиваться из-за продолжающейся войны на Украине и концентрации сил там. В этом конфликте она находится в стороне и именно поэтому может продолжать балансировать на мировой нестабильности. Как мы уже писали в наших «Российских перспективах», современный российский режим мастерски лавирует на волнах мирового хаоса. В первую очередь в результате новой войны Россия внезапно стала более надежным поставщиком сырья в мире. Рост цен, перераспределение потоков, ослабление конкурентов и снижение бюджетного давления — все это складывается в картину, где война на Ближнем Востоке стабилизирует российскую экономику.
Путин уже поручил правительству разработать отказ от продажи энергоресурсов в Европу. «И может быть, нам выгоднее прямо сейчас прекратить поставки на европейский рынок. Уйти на те рынки, которые открываются, и там закрепиться. И здесь тоже хочу, чтобы было понятно — никакой политической подоплеки. Но если нам все равно через месяц закроют или через два, так лучше самим сейчас прекратить и уйти в те страны, которые являются надежными партнерами, и там закрепляться», — сказал он. И даже если это политический блеф, то укрепиться до такого состояния позволила эта самая война на Ближнем Востоке.
Однако для России во всем этом есть очень большой нюанс. И он связан с тем, кто конкретно получает выгоду от сложившейся в мире ситуации. Спойлер: это не мы с вами.
Нефть и кровь
В очередной раз в новостях фигурирует Ормузский пролив. Это узкий морской коридор между Ираном и Оманом, через который проходит огромная часть мировых поставок энергоносителей. Около 15–20 % мировой нефти и до 30 % сжиженного природного газа (СПГ) транспортируются именно через него.
Это означает, что почти каждый пятый баррель нефти, потребляемый на планете, можно напрямую связать с проходящими там танкерами. Для азиатского региона, который является крупнейшим импортером, зависимость особенно высока: более 80 % сырья, движущегося через пролив, направляется в Китай, Японию, Южную Корею и Индию. И самое главное: пролив невозможно заменить. Никакие трубопроводы, проходящие рядом, не способны в полной мере компенсировать его потерю в короткие сроки, а альтернативные маршруты обходят Африку, что увеличивает путь и издержки в разы.
Когда пролив остается открытым и стабильным, транспортировка нефти происходит по относительно коротким и безопасным маршрутам. В таких условиях фрахт (арендная ставка за танкер) и страховые премии остаются сравнительно низкими. Но военные действия и атаки на танкеры в регионе приводят к следующему:
- растут страховые премии.
Когда активы, в данном случае нефтяные танкеры, оказываются под угрозой атак, страховщики пересматривают риски и резко поднимают ставки за «военные риски». В прошлом подобные обострения уже удваивали страховые ставки в зоне Ормуза всего за несколько дней. Сегодня страховщики фактически отказываются покрывать риски в регионе. - растет фрахт на танкеры.
Фрахт — это стоимость аренды танкера для перевозки нефти. В условиях опасности судоходства компании, владеющие этими танкерами, требуют существенно более высокие ставки, чтобы компенсировать риски, простой и потенциальные потери. Несколько дней назад арендная ставка для очень больших нефтетанкеров (VLCC) превысила $400 000 в день, что существенно выше обычных уровней. - транзитные платежи.
Любые попытки обойти закрытый пролив, например маршрутом вокруг Африки, увеличивают расстояние плавания и поэтому требуют больших затрат на топливо, экипаж, логистику и время в пути. Это отражается на конечной цене поставок.
Нефть очень часто называют кровью мировой экономики. И когда ключевая часть предложения внезапно сокращается или находится под угрозой, цены растут. Это происходит потому, что большой объем нефти (десятки миллионов баррелей в день) не может своевременно попасть на рынок, и это уменьшает фактическое предложение нефти. Покупатели, опасаясь дефицита, начинают закупать нефть, что само по себе двигает цену вверх. Кроме того, крупные трейдеры и фонды начинают покупать фьючерсы и спекулировать на рынке ради собственной прибыли. Мы так подробно остановились на описании этих экономических моментов, чтобы показать, что даже при угрозе перекрытия пролива цены растут моментально, а что говорить о полномасштабной войне и потоплении танкеров, которые мы наблюдаем сейчас.
Россия остается одним из крупнейших мировых экспортеров нефтяных ресурсов. Даже после утраты европейского рынка значительная часть российской нефти уходит в Азию и на внутренние рынки. Увеличение мировых цен на нефть означает для России увеличение валютных доходов и рост бюджетных поступлений.
Бюджет
Российский бюджет часто описывают сухой формулой «зависит от нефти», но на деле это сложная система, которая реагирует на каждый скачок мировых цен быстрее, чем кажется. И, конечно же, разговоры российских чиновников о том, что рубль не зависит от доллара и поэтому все стало прекрасно, — лишь пропагандистские уловки, потому что рубль все равно зависит от мировых перипетий.
Российский бюджет формируется за счет нефтегазовых доходов (экспортные пошлины, налог на добычу полезных ископаемых, дивиденды и налоги от сырьевых гигантов) и других доходов (НДС, налоги на прибыль, акцизы, пошлины, взносы с бизнеса и населения). Формально власти уже много лет говорят, что «бюджет диверсифицирован». Фактически же нефть и газ остаются основой бюджета: это быстрые деньги, которые можно направить куда угодно — от армии до затыкания социальных дыр.
Российский бюджет планируется исходя из базовой цены нефти. Все, что выше нее, превращается либо в дополнительные доходы бюджета, либо в пополнение резервов.
Это означает простую вещь:
- нефть дешевая → бюджет сразу трещит, дефицит растет;
- нефть дорогая → даже при стагнации экономики деньги в казне появляются.
Важно и то, что издержки добычи нефти в России низкие. Даже продавая нефть с дисконтом Китаю и Индии, государство все равно получает чистый доход. Поэтому рост мировой цены на нефть почти автоматически улучшает бюджетную картину.
Изначально бюджет на текущий период составлялся в логике затяжной войны и санкционного давления. Прогнозировался заметный дефицит из-за высоких военных расходов, роста соцвыплат мобилизованным и их семьям. Не последнюю роль сыграл и слабый экспорт в Европу и неопределенность на азиатских рынках. Та же Индия за пару месяцев несколько раз отказывалась, а затем снова начинала покупать российскую нефть под влиянием угроз Трампа.
Конфликт на Ближнем Востоке меняет расклад. В результате дефицит может сократиться сам по себе — не потому, что экономика стала «здоровее», а потому, что внешняя нестабильность работает в пользу России. Это уже выразилось в разрешении для Индии со стороны США на покупку российской нефти.
Известный сторонник войны Юрий Подоляка написал в своем блоге, что радуется блокаде Ормузского пролива и тому, что теперь российская нефть будет разлетаться как горячие пирожки. «Но и это еще не все последствия. Начатая Трампом война в Иране выбила из его рук любые рычаги экономического давления на Россию. Жаль, конечно, мирных, которые гибнут под американскими и израильскими бомбами уже тысячами, но эта война для нас прямо “в масть”».
И вот здесь как раз скрыт тот самый нюанс. Государственные пропагандисты радуются и утверждают, что теперь россияне как заживут!
Однако крупнейшей статьей расходов является национальная оборона — около 10,7 трлн рублей, или примерно 29 % всех расходов. Если же добавить расходы на силовые структуры, внутреннюю безопасность, полицию и спецслужбы, то доля силового блока становится еще выше. На статью «национальная безопасность и правоохранительная деятельность» приходится около 9 % бюджета. В сумме это означает, что почти 40 % федеральных расходов направляется на силовой аппарат государства. Для сравнения: на социальную политику приходится около 21–22 % расходов; на национальную экономику — около 10–11 %; на образование, здравоохранение и другие социальные статьи — значительно меньше.
Таким образом, при формальном сохранении «социальной направленности» бюджета произошло постепенное перераспределение ресурсов от социальных расходов к военным и силовым. Сократили расходы на национальные проекты, которые долгие годы были флагманами популистской социальной политики. Особенно показателен долгосрочный тренд.
Зарезанная социалка
Формально социальные расходы не исчезают, и государство продолжает платить пенсии, пособия и финансировать регионы. Однако их доля в структуре бюджета сокращается, а реальные возможности социальной политики сужаются.
Военные расходы растут быстрее любых других статей бюджета. Например, только за несколько лет они увеличились почти в три раза по сравнению с довоенным периодом. Более того, значительная часть социальных расходов сегодня фактически связана с войной. Это и выплаты военным, и компенсации семьям погибших, и поддержка ветеранов. То есть часть «социальной политики» на деле становится военной социальной политикой.
С каждым годом мы видим все меньше инвестиций в инфраструктуру, промышленность и модернизацию экономики. В результате формируется характерная модель военно-мобилизационного государства, где приоритеты распределения ресурсов выглядят так:
- армия и безопасность
- поддержание политической стабильности
- минимально необходимая социальная поддержка
Если напряженность на Ближнем Востоке приведет к устойчивому росту цен на нефть, это может серьезно изменить бюджетную ситуацию России. Каждый рост цены нефти на несколько долларов за баррель приносит государству десятки миллиардов рублей дополнительных доходов через экспортные пошлины и налоги. Это означает, что часть бюджетной «дыры» может закрыться без повышения налогов и без сокращения расходов.
Фактически нефтяные доходы становятся финансовой опорой военной экономики. Рост цен на нефть может временно облегчить положение российского бюджета, уменьшив дефицит и позволив государству продолжать финансировать военную экономику.
Но при этом сама структура бюджета остается неизменной, и интересы рабочих будут находиться там же — на последнем месте.
По сути, более дорогая нефть не меняет модель экономики — она лишь позволяет дольше поддерживать существующую систему, где ключевые ресурсы направляются на войну и удержание политической стабильности.
Cui prodest — кому выгодно?
Зададимся классическим вопросом: а кто реально получит выгоду помимо временной стабилизации экономики? Конечно, в первую очередь это государственные нефтяные гиганты.
Это «Роснефть», «Газпром нефть», «Лукойл», «Новатэк», «Сургутнефтегаз», «Татнефть». Именно эти компании добывают большую часть российской нефти и газа и продают их на экспорт.
Например, одна только «Роснефть» добывает около 3,7 млн баррелей нефти в день, что составляет примерно 3,3 % мировой добычи нефти. Когда цена нефти растет, прибыль этих компаний увеличивается автоматически, потому что себестоимость добычи остается примерно прежней. Разница между ними превращается в дополнительную ренту.
Нефтяной сектор России контролируется очень небольшой группой людей. Это Игорь Сечин, Вагит Алекперов, Геннадий Тимченко, Леонид Михельсон, Владимир Богданов. Через систему дивидендов, контрактов и экспортных операций именно эта группа непосредственно получает финансовую выгоду от роста цен на нефть.
Часть нефтяной ренты поступает в государственный бюджет через налоги и экспортные пошлины. Но важно понимать, как именно эти деньги перераспределяются. Значительная доля бюджета уже направляется на военные расходы и силовые структуры плюс оборонно-промышленный комплекс.
То есть рост нефтяных доходов не превращается напрямую в рост благосостояния населения, а поддерживает существующую государственную систему. Второй уровень бенефициаров — это трейдеры и транспортники. При росте цен на нефть увеличивается прибыль компаний, занимающихся экспортом, транспортировкой и переработкой нефти.
Часть прибыли также получают крупнейшие банки, которые финансируют нефтегазовые компании. Это «Сбербанк», ВТБ и другие. Они получают прибыль через кредитование энергетических проектов и другие валютные операции.
Несмотря на рост нефтяных доходов, основная масса работников почти не участвует в распределении этой прибыли. Нефтяной сектор обеспечивает огромную долю экспортных доходов России, но занято в нем менее 2 % рабочей силы, а прибыль концентрируется у собственников. Так что косвенную выгоду получит очень маленький процент привилегированных работников этого сектора, например инженеры, специалисты добычи и т. д.
Рост цен на нефть усиливает классическую структуру сырьевой капиталистической экономики: природная рента концентрируется в руках государства и крупного капитала, а перераспределение происходит вверх по социальной пирамиде. Богатые становятся богаче быстрее, чем растут доходы большинства населения.
Таким образом, даже если нефтяные доходы России увеличатся из-за кризиса на Ближнем Востоке, основной выигрыш получит узкий слой энергетической буржуазии и государственный аппарат, тогда как широкие слои населения практически никак это не почувствуют. Что в условиях затяжной войны тоже бонус в краткосрочную стабильность режима.
Комбинированное развитие
Все это не означает общего экономического подъема. Напротив, такой рост закрепляет комбинированный характер российской экономики, где передовые технологии соседствуют с сырьевой зависимостью и глубокой социальной неравномерностью.
Как писал Лев Троцкий:
«Отсталые страны не повторяют путь передовых, а соединяют различные стадии развития в одном историческом процессе».
Именно поэтому кризисы мировой экономики могут одновременно ослаблять одни государства и усиливать другие — не разрушая, а наоборот воспроизводя неравномерную структуру мирового капитализма.
Таким образом, рост цен на нефть на фоне войны на Ближнем Востоке может краткосрочно усилить позиции российского государства как экономически, так и политически.
Во-первых, дополнительные нефтегазовые доходы способны сократить бюджетный дефицит и стабилизировать государственные финансы. В условиях санкций это особенно важно: увеличение экспортной выручки дает возможность поддерживать курс рубля, финансировать импорт через параллельные каналы и продолжать крупные государственные расходы, прежде всего военные.
Во-вторых, рост доходов сырьевого сектора усиливает переговорные позиции России на международной арене. В ситуации, когда мировые энергетические рынки испытывают шок, крупный экспортер нефти и газа получает дополнительный политический вес. Это может укрепить дипломатические позиции Москвы как в отношениях с Азией, так и в конфликте на Украине.
Однако такое усиление носит временный и поверхностный характер.
Рост нефтяных доходов не устраняет фундаментальные противоречия российского капитализма. Напротив, он закрепляет те же структурные проблемы:
- зависимость экономики от сырьевого экспорта;
- концентрацию богатства в руках узкой группы собственников и государственных элит;
- хроническое недофинансирование социальной сферы;
- усиление милитаризации бюджета.
В результате дополнительная нефтяная рента распределяется неравномерно. Основная ее часть концентрируется у энергетических корпораций, финансовых структур и государства, тогда как большинство работников получают лишь косвенные и ограниченные выгоды.
Это означает, что классовые противоречия не исчезают, а лишь временно приглушаются за счет притока экспортных доходов. Экономическая стабилизация, основанная на высоких ценах на сырье, действует как своего рода «подушка», которая позволяет государству отсрочить проявление внутренних кризисов.
Но такая отсрочка не может быть бесконечной.
В рамках продолжающегося кризиса мировой капиталистической системы противоречия между трудом и капиталом неизбежно будут нарастать. Рост ренты усиливает социальное расслоение, а милитаризация экономики постепенно истощает ресурсы гражданского развития.
Поэтому даже если в краткосрочной перспективе Россия окажется одним из экономических бенефициаров ближневосточного конфликта, структурно это не решает внутренних проблем капитализма в стране.
Кризис не исчезает — он лишь откладывается.
И чем дольше его оттягивают за счет внешних факторов, тем более остро он может проявиться в будущем.