В последние годы фигура Сталина и само наследие сталинизма вновь заняли заметное место в политической и идеологической жизни современной России. Речь идет не только о памятниках, сериалах, документальных фильмах и бесконечных разговорах о «сильной власти». Гораздо важнее другой процесс: сталинская эпоха все настойчивее нормализуется в официальной исторической памяти. В школьных учебниках, телевизионных дискуссиях, публичной риторике и государственно-патриотической публицистике Сталин все чаще предстает прежде всего как «эффективный руководитель», индустриализатор, собиратель государства и победитель в войне. Массовый террор, ликвидация политической оппозиции, уничтожение внутрипартийной демократии и удушение советской власти либо отодвигаются на периферию, либо подаются как «перегибы», «издержки эпохи» или даже как исторически неизбежная плата за модернизацию.
Но подобная реабилитация не является ни спонтанным интересом общества к прошлому, ни простой ностальгией по СССР. Она носит вполне конкретный политический характер. Сталинизм используется как символ и оправдание определенного типа власти: централизованной, авторитарной, опирающейся на аппарат, силовые структуры и идею особой исторической миссии государства. Через обращение к этой традиции современное государство стремится представить жесткую вертикаль, подавление политического плюрализма и расширение репрессивного законодательства не как проблему, а как норму; не как историческое отклонение, а как естественную форму эффективности и государственного выживания.
Чтобы понять причины этого явления, недостаточно морального осуждения сталинского периода. Недостаточно и либерального противопоставления «плохого тоталитаризма» и «хорошей демократии». Необходим историко-материалистический анализ, позволяющий увидеть сталинизм как особую социально-политическую систему, возникшую в конкретных условиях и оставившую глубокий след в институтах, политической культуре и формах господства на постсоветском пространстве.
Однако сталинизм не был естественным продолжением Октябрьской революции. Напротив, он стал формой ее бюрократического перерождения. Власть советов, то есть самих трудящихся, была шаг за шагом вытеснена властью аппарата.
Политическая инициатива масс была подавлена. Партия, рожденная как инструмент революционной борьбы, превратилась в механизм административной дисциплины и контроля. Этот процесс был подробно проанализирован Левой оппозицией и прежде всего Львом Троцким, который рассматривал сталинизм как форму бюрократической контрреволюции внутри государства, вышедшего из пролетарской революции.
Именно поэтому критика сталинизма остается не только вопросом исторической правды, но и вопросом политической стратегии. Особую проблему представляет то, что апология сталинизма исходит не только от государства, но и от части тех, кто называет себя левыми. В стремлении противопоставить себя либеральной критике СССР некоторые начинают оправдывать или преуменьшать репрессии, изображая их «неизбежной ценой модернизации» или «необходимой мерой защиты революции».
Тем самым они фактически воспроизводят те же аргументы, которыми бюрократия десятилетиями оправдывала уничтожение оппозиции, подавление рабочей демократии и разложение коммунистического движения. Такая позиция лишь играет на руку государству: она помогает закрепить представление о том, что коммунистическая традиция якобы неотделима от диктатуры аппарата и террора. В результате сталинизм превращается в удобную карикатуру на социализм — одновременно удобную для дискредитации левой альтернативы и для оправдания авторитарной власти.
Именно поэтому необходимо разбирать сталинизм не как мертвое прошлое, а как живую политическую логику, продолжающую воспроизводиться в новых условиях.
Логика бонапартизма
Чтобы понять, почему сталинистские мотивы вновь появляются в российской политике, необходимо рассмотреть этот процесс через марксистские категории базиса и надстройки. Базисом являются экономические отношения общества — отношения собственности, отношения производства, форма накопления капитала, положение классов. Надстройка включает политические институты, право, идеологию, культуру, школу, медиа, формы массового сознания. Надстройка не висит в воздухе: она вырастает из базиса и помогает воспроизводить существующий порядок.
Современная Россия — капиталистическая страна. Ее экономический фундамент составляют крупный капитал, сырьевые монополии, финансово-промышленные группы и государственные корпорации, тесно переплетенные с бюрократическим аппаратом. Этот базис возник в ходе реставрации капитализма, начавшейся в конце СССР и завершенной в 1990-е. Однако переход к капиталистическим отношениям не сопровождался полным разрывом с практиками, составлявшими костяк сталинистской системы управления. Значительная часть кадров, методов управления, силовых структур и административной культуры не исчезла, а была встроена в новую систему. Так сложился постсоветский гибрид: капиталистический базис оказался соединен с политическими формами, унаследованными от бюрократической традиции.
Здесь и появляется сталинистское наследие как элемент надстройки. Современному правящему блоку необходимы идеологические формы, которые могли бы оправдать сильную вертикаль власти, особую роль силовых структур, слабость реального представительства, ограничение политической конкуренции и подавление самостоятельной активности снизу. Обращение к сталинскому образу позволяет представить все это не как продукт современного капитализма, а как продолжение «национальной государственности», как якобы естественный путь России. Идеология здесь выполняет свою классическую функцию: она маскирует реальные социальные отношения, скрывает неравенство, затушевывает классовые противоречия и придает режиму историческую легитимность.
И здесь ключевую роль играет такое понятие, как бонапартизм.
Маркс использовал понятие бонапартизма для описания такого режима, при котором государственная власть, опираясь на аппарат, армию, полицию и бюрократию, приподнимается над обществом и классами, изображая себя высшим арбитром, якобы стоящим над всеми конфликтами. На деле такой режим не отменяет классовое господство, а обеспечивает его в условиях кризиса, нестабильности или слабости политического представительства. Он балансирует между различными силами, но в конечном счете защищает существующий порядок.
В этом смысле Троцкий развил эту идею, и сталинизм у него рассматривался как особая форма пролетарского бонапартизма. Бюрократия, выросшая на основе национализированной собственности, не стала новым эксплуататорским классом в классическом марксистском смысле, но превратилась в привилегированный слой, который, возвышаясь над рабочим классом, узурпировал власть и подавил его политическую субъектность. Она управляла от имени социализма, но против демократии рабочих; от имени революции, но против ее живого содержания.
Современная Россия, конечно, имеет другой экономический фундамент. Но логика бонапартизма здесь во многом воспроизводится уже на капиталистической основе. Государственная власть стремится представить себя единственной силой, способной удержать страну от хаоса, внешней угрозы, распада и внутренней смуты. Она возвышается над обществом как будто бы в роли нейтрального арбитра, хотя в действительности обеспечивает интересы господствующего блока капитала, бюрократии и силовых структур. Именно поэтому связь сталинизма и современности нельзя понимать как буквальное возвращение 1930-х годов. Правильнее говорить о преемственности бонапартистской логики власти: аппарат поднимается над обществом, подавляет самостоятельную политику снизу, требует лояльности вместо участия и оправдывает все это национальной миссией, стабильностью и государственным интересом.
Таким образом, современное государство не может восстановить сталинскую экономику, да это и противоречит интересам капиталистов, но активно использует сталинские политико-идеологические формы там, где они оказываются полезны для управления обществом. Это не реставрация СССР, а приспособление элементов сталинского бюрократического наследия к нуждам постсоветского капитализма. Именно поэтому речь идет не о случайном наборе символов, а о воспроизводстве определенной логики власти.
Отождествление государства, нации и «исторической миссии»
Одним из важнейших элементов современной официальной идеологии становится слияние государства, нации и власти в единый политический образ. Нация подается не как исторически сложившееся и внутренне противоречивое общество, разделенное классами, интересами и социальным опытом, а как единое органическое целое, имеющее общую судьбу и общую цель. Но выразителем этой цели объявляется не само общество, а государство. А конкретная власть начинает выступать не как временная политическая сила, а как носитель исторической миссии страны.
Такая схема чрезвычайно удобна. Она стирает социальные различия и политические противоречия. Рабочий и олигарх, бюджетник и крупный чиновник, мелкий предприниматель и государственный менеджер оказываются членами одного абстрактного национального организма, интересы которого будто бы совпадают. На практике это означает идеологическое прикрытие неравенства. В обществе, где реальное положение различных слоев радикально различается, им предлагают мыслить не категориями классового интереса, а категориями «общей судьбы» и «государственного единства».
Особую роль здесь играет идея исторической миссии. Россия описывается как страна с особым путем, особой цивилизационной функцией и особой ответственностью перед историей. Эта миссия может формулироваться по-разному: защита традиционных ценностей, противостояние Западу, сохранение суверенитета, удержание глобального баланса, роль опоры многополярного мира. Но во всех случаях смысл один: государство выводится из сферы обычной политики и помещается в сферу почти сакрального предназначения. А значит, его действия уже не нужно оценивать по критериям демократической подотчетности, социальных последствий или классовых интересов. Их нужно принимать как часть большой исторической необходимости.
Именно здесь современная идеология особенно явно перекликается со сталинистской традицией. При сталинизме государство тоже объявлялось выражением высшей исторической задачи, а любое расхождение с его курсом трактовалось не как политическое несогласие, а как отступление от исторической правды. Сегодня эта конструкция встроена в иные экономические условия, но выполняет сходную функцию: лишает общество права на внутренний конфликт и подчиняет его государственному мифу.
Особенно важно, что эта идеология воспроизводится не только в медиа и публичных речах, но и через систему социализации. Уже со школы детям последовательно предлагают готовую картину мира, где государство выступает высшей ценностью, патриотизм — не предметом осмысления, а обязательной нормой, а история — не полем спора и анализа, а набором правильных смыслов. Особенно наглядно это проявляется в содержании современных школьных учебников истории. В новых изданиях образ Сталина все чаще подается в смягченной форме: акцент делается на индустриализации, укреплении государства и победе в войне, тогда как тема массовых репрессий, террора и уничтожения оппозиции теряет центральное значение. Критики отмечают, что в учебниках могут оправдываться отдельные действия сталинского периода — например, депортации народов или подавление забастовок, — а сама проблематика репрессий систематически отходит на второй план. В результате у школьников формируется представление о сталинской эпохе не как о противоречивом и трагическом периоде, а как о времени «жесткого, но эффективного управления».
Важно, что речь идет не о случайных перекосах, а о системной политике. Введение единой государственной линейки учебников означает централизованный контроль над историческим нарративом и его унификацию. История перестает быть пространством интерпретаций и дискуссий и превращается в инструмент формирования лояльности.
Таким образом, уже на уровне школьного образования закрепляется та же идеологическая схема: государство как носитель исторической правды, сильная власть как норма, а сложные и конфликтные аспекты прошлого — как второстепенные или нежелательные.
Другой показательный пример — занятия цикла «Разговоры о важном», которые формально подаются как воспитательные, но фактически работают как инструмент ранней политической социализации. Через них ребенка уже с детского сада приучают воспринимать государство как источник моральной истины, национальное единство — как безусловное благо, а сомнение, критику и политическую сложность — как что-то лишнее или подозрительное.
Здесь важен не только сам факт подобных занятий, но и их место в общей конструкции. Речь идет о систематическом формировании привычки мыслить в готовых государственно-идеологических рамках. Через повторение сюжетов о внешней угрозе, национальной сплоченности, великом прошлом, особом пути и высокой миссии создается устойчивый шаблон восприятия, в котором государство всегда оказывается защитником, а критика — потенциальной угрозой. Так идеология перестает быть просто набором лозунгов и превращается в способ видеть мир.
Именно поэтому политика исторической памяти все чаще принимает форму административного контроля. Изучение репрессий, массового террора, уничтожения оппозиции и судьбы жертв сталинизма перестает быть просто научным или общественным вопросом. Оно начинает рассматриваться как опасная тема, способная разрушить героизированный образ государства. Отсюда давление на исследовательские и просветительские инициативы, закрытие или маргинализация организаций, занимавшихся сохранением памяти о жертвах террора, ограничение доступа к архивам, усложнение работы независимых историков, угрозы музеям и общественным проектам, связанным с темой репрессий. Формируется контролируемая версия прошлого, в которой трагедия террора либо сводится к частной гуманитарной теме, либо вовсе теряет политическое значение. Но именно это и важно власти: память должна быть очищена от всего, что напоминает о праве общества судить государство.
Мы имеем дело с типичной работой надстройки. Абстрактное национальное единство подменяет анализ классовых интересов. Историческая миссия вытесняет обсуждение материальных условий жизни. Государственная мифология лишает общество языка, на котором можно было бы осмыслить собственные противоречия. И именно поэтому подобная идеология так устойчива: она не просто дает готовые ответы, а заранее сужает сам круг допустимых вопросов.
Вождизм и персонализация власти
Одной из самых заметных форм этой логики становится персонализация власти. Формально современная российская политическая система сохраняет институциональную оболочку: парламент, правительство, партии, выборы, федеративное устройство. Но в реальности вся политическая сцена все сильнее концентрируется вокруг фигуры одного лидера, который в общественном воображении начинает восприниматься как главный источник решений, главный гарант стабильности и главный символ государства.
Это не просто вопрос политического стиля. Речь идет о механизме власти. Государственные медиа и официальная риторика постоянно подают практически любое значимое событие — от международных кризисов до локальных бытовых проблем — через призму личного вмешательства руководителя. Он «дал поручение», «отреагировал», «вмешался», «поручил разобраться». Таким образом создается впечатление, что институты сами по себе не работают, а реальная жизнь государства держится на воле одного центра. Это подрывает значение коллективных механизмов управления и одновременно укрепляет зависимость всей системы от персонифицированной власти.
Здесь мы вновь видим бонапартистскую логику. Лидер предстает как стоящий над конфликтами, партиями, классами, региональными интересами и даже над самим аппаратом. Он должен символизировать единство нации, непрерывность государства и способность разрешать противоречия, которые сама система не в состоянии решить институционально. В этом смысле современный вождизм — это не просто пережиток прошлого, а форма организации власти в условиях слабых политических институтов и управляемой публичной сферы.
Конечно, речь не идет о полном воспроизведении сталинского культа личности. Нет массовой официальной сакрализации в прежнем виде, нет тотальной ритуализации всех сфер жизни. Но формируется более гибкая и современная версия той же логики: лидер становится незаменимым не потому, что формально объявлен гением, а потому, что вся система выстроена так, будто без него она не способна существовать. Чем слабее реальные институты, тем сильнее культ исключительной фигуры. И наоборот: чем сильнее такая фигура, тем меньше пространства остается для институциональной политики.
Эта форма власти удобна для текущего режима. Она сглаживает противоречия внутри элиты, удерживает аппарат от распада, а обществу предлагает не участие в политике, а доверие к арбитру наверху. Тем самым реальные социальные конфликты подменяются образом национального единства вокруг лидера.
Подмена политики администрированием
Одной из центральных черт сталинистской логики власти являлось вытеснение политики как сферы борьбы программ, интересов и организованного действия административным управлением сверху. Политика в марксистском смысле предполагает наличие субъектов, конфликтов, открытой борьбы линий и возможности давления снизу. Администрирование исходит из противоположного: общество рассматривается не как субъект, а как объект регулирования. Им не нужно управлять вместе с ним — им нужно управлять над ним.
При сталинизме эта подмена происходила через ликвидацию внутрипартийной демократии, запрет фракций и превращение партии в дисциплинарный аппарат. Дискуссии заменялись директивами, решения — указаниями, а политическое несогласие — обвинением в нелояльности. В современной России эта логика действует уже в иной форме, но ее суть узнаваема. Политика все чаще не разыгрывается как открытый конфликт интересов, а администрируется как управляемый процесс.
Самый наглядный пример — выборы. Формально они существуют, но все больше превращаются из механизма выражения общественных интересов в процедуру контроля над политическим полем. Уже на этапе допуска к выборам начинает работать административный фильтр: сбор подписей, регистрационные барьеры, решения комиссий, муниципальные фильтры, регулирование агитации. Все это позволяет заранее отсекать нежелательные фигуры и формировать безопасное для власти пространство конкуренции. То есть борьба идей подменяется управлением допуском к самой возможности участвовать в политике.
Далее включаются другие механизмы: медийное неравенство, административный ресурс, контроль над повесткой, неравный доступ к инфраструктуре кампании. В результате выборы перестают быть борьбой альтернативных проектов общества и все чаще становятся процедурой подтверждения уже существующего центра силы. Даже там, где сохраняется внешняя конкуренция, она носит строго ограниченный характер. Это и есть подмена политики администрированием: форма выборов остается, но их содержательная функция выхолащивается.
То же происходит и с партийной системой. В условиях реальной политики партии выражают интересы социальных групп, формируют программы, организуют своих сторонников и борются за власть. В современности все официальные партии встроены в саму систему управления. Они участвуют не столько в конфликте за курс, сколько в структурировании разрешенного политического пространства. Иначе говоря, оппозиция перестает быть политической силой и превращается в элемент управляемого баланса.
И для них это логично. Для правящего блока капиталистического общества, лишенного прочной демократической легитимности и опирающегося на аппаратно-силовую конструкцию, открытая политика опасна. Она создает риск самоорганизации снизу, появления независимых центров влияния и превращения социальных конфликтов в политические. Поэтому столь часто репрессируют именно низовые инициативы. Именно в этом и состоит современная форма бонапартистской стабилизации: общество лишают возможности стать субъектом и оставляют ему роль управляемой массы.
Демонизация оппозиции
Там, где политика подменяется администрированием, оппозиция неизбежно перестает восприниматься как нормальная часть политической жизни. Она начинает рассматриваться как угроза. Это еще одна важнейшая черта сталинистской логики, которая в современной России воспроизводится в измененной, но легко узнаваемой форме.
При Сталине оппозиционеров объявляли не политическими противниками, а «врагами народа», «шпионами», «агентами империализма». Тем самым конфликт переводился из сферы идей в сферу безопасности. С оппонентом уже не спорили — его обезвреживали. Современная Россия не воспроизводит эту модель буквально, но сама логика сохраняется: оппозиция систематически описывается не как носитель альтернативной программы, а как инструмент внешних сил, источник дестабилизации, угроза государственности.
Отсюда постоянная риторика про «иностранных агентов», «работу на Запад», «раскачивание страны», «предательство». Даже локальные социальные протесты — экологические, муниципальные, трудовые, антивоенные — могут объясняться не внутренними причинами, а внешним влиянием. Общество тем самым приучают к мысли, что самостоятельное несогласие либо невозможно, либо подозрительно само по себе.
Юридические механизмы здесь тесно переплетены с идеологическими. Статус «иностранного агента» формально является правовой категорией, но по факту работает как клеймо политической ненадежности. Важно уже не содержание позиции, а сама принадлежность к вынесенному за рамки кругу. Человек или организация не опровергаются — они дискредитируются до всякого разговора.
Эта логика выполняет несколько функций сразу. Она делегитимирует саму идею оппозиции. Она оправдывает репрессии как форму самозащиты государства. И она воспитывает в обществе представление, что изменения возможны только сверху, тогда как инициатива снизу ведет либо к хаосу, либо к внешнему вмешательству. Тем самым политическое поле сжимается до одной допустимой линии, а все остальное объявляется либо опасным, либо чуждым. Именно так демонизация оппозиции становится не побочным явлением, а центральным механизмом воспроизводства режима.
Оправдание репрессий внутри «левых» и миф о «спасении страны»
Особую роль в современной реабилитации сталинизма играет не только государственная идеология, но и позиции части тех, кто называет себя коммунистами. Показательным примером являются тексты, в которых предпринимается попытка «объективного анализа» сталинских репрессий, но на деле воспроизводится их оправдание.
Как следует из подобных материалов, репрессии объясняются «хаосом», «кадровым дефицитом» и «проникновением врагов», а в конечном счете утверждается, что именно благодаря им СССР избежал «пятой колонны» и смог выстоять в Великой Отечественной войне.
Однако такой подход является не менее вредным, чем огульное отстаивание пользы репрессий.
Во-первых, господин Батов подменяет марксистский анализ конспирологией о «врагах в аппарате». Вместо анализа социальных сил предлагается схема, в которой исторический процесс объясняется инфильтрацией вредителей. Между тем марксизм исходит из того, что ключевые процессы определяются не заговором, а борьбой классов и социальных слоев. В реальности речь шла о формировании самостоятельной бюрократии, которая подавляла политическую активность рабочего класса.
Автор заявляет, что троцкисты во всем винят одну личность, кровожадного Сталина. Тем самым он конструирует соломенное чучело, которое легко разбить. На самом же деле, как мы описали выше, мы считаем, что произошедшее было следствием победивших в историческом процессе бюрократических тенденций, где личность лишь является их выразителем.
Во-вторых, Батов игнорирует главный факт: репрессии были направлены против самого революционного ядра. Были уничтожены старые большевики, участники Октябрьской революции, значительная часть командного состава армии, представители Политбюро и ЦК, практически все, кто строил партию и боролся вместе с Лениным за рабочее государство. Это не «издержки», а системное подавление альтернативной линии развития.
В-третьих, Батов говорит, что репрессии «обеспечили победу». Это является логически несостоятельным. Он подменяет причинный анализ постфактум-обоснованием: если победили — значит, все было необходимо. Однако факты говорят о противоположном. Чистки 1937–1938 годов ослабили армию, подорвали управленческие структуры и создали атмосферу страха, несовместимую с инициативой и ответственностью.
Но главное — этот тезис полностью игнорирует международную политику сталинизма.
Сталинская линия в 1930-е годы последовательно подрывала возможности борьбы с фашизмом. В частности, политика Коминтерна, основанная на теории «социал-фашизма», блокировала создание единого фронта рабочих организаций в Германии. Это сыграло решающую роль в победе Гитлера. Таким образом, тот кризис, с которым СССР столкнулся в 1941 году, был во многом подготовлен не «недостаточной жесткостью», а, наоборот, предшествующей политикой сталинизма.
Более того, внешнеполитический курс СССР в конце 1930-х годов включал элементы прямого сближения с нацистской Германией. Пакт Молотова–Риббентропа стал кульминацией этой линии. Но важен не только сам пакт, а сопровождавшая его идеологическая перестройка.
Мы можем посмотреть примеры советской прессы 1939–1941 годов, где Германия изображалась уже не как главный враг, а как государство, с которым возможны «нормальные отношения». В этот период в газетах публиковались материалы, смягчающие оценку нацизма и оправдывающие внешнеполитические договоренности. После заключения пакта с Германией советская печать фактически отказалась от прежней антифашистской риторики, заменив ее заявлениями о миролюбивом характере германской политики.
На страницах «Правды» подчеркивалось, что Германия стремится к стабильности в Европе, а ответственность за напряженность перекладывалась на западные державы. Гитлер описывался как социалист, который устранил безработицу в стране. Также это формировало двуличие в рядах партии, когда партийные агитаторы должны были вчера клеймить фашистов, а завтра оправдывать те же самые их действия.
Утверждение о том, что репрессии «предотвратили пятую колонну», полностью игнорирует тот факт, что сама сталинская политика способствовала разгрому рабочего движения в Европе, сорвала возможность коллективного сопротивления фашизму, создала условия для дипломатического сближения с нацистской Германией, дезориентировала собственное общество идеологическими поворотами.
Подобные аргументы представляют собой ретроспективное оправдание государства. Они не объясняют историю, а оправдывают ее исход. В них отсутствует анализ классовых интересов, международной борьбы и роли бюрократии как самостоятельной силы. Используя ту же логику, можно смело утверждать, что самые ужасающие преступления людей способствовали человеческому прогрессу, ведь мы же живем не в варварстве.
В позиции Батова также прослеживается логика: «нужно поддерживать Сталина, потому что его критикуют противники социализма». Это представляет собой грубую политическую подмену, которая в конечном счете работает против самого коммунистического движения. Здесь происходит смешение двух разных уровней: исторической оценки сталинизма и современной классовой борьбы.
Да, буржуазная и либеральная критика часто использует сталинский период для дискредитации социализма. Но из этого вовсе не следует, что защита Сталина является защитой социализма. Напротив, принимая навязанную связку «Сталин = социализм», такие «левые» добровольно играют по правилам противника и закрепляют ту самую карикатуру, которая отпугивает широкие слои людей. Для большинства трудящихся и молодежи сталинизм ассоциируется прежде всего с репрессиями, подавлением свободы и всевластием государства. Тем более когда элементы управления до сих пор используются бонапартизмом.
Когда коммунисты вместо объяснения и критического анализа начинают это оправдывать или защищать, они не «отвоевывают» людей, а теряют их, закрывая себе возможность говорить о подлинной альтернативе — обществе, основанном на участии, демократии и контроле снизу. В результате социализм начинает восприниматься не как освобождение, а как угроза, и ответственность за это лежит не только на буржуазной пропаганде, но и на тех, кто внутри левого движения воспроизводит сталинистскую рамку.
Такие позиции, как у Батова, несмотря на «левую» форму, объективно воспроизводят сталинистскую логику и выполняют ту же функцию, что и официальная идеология: закрепляют представление о том, что подавление оппозиции и концентрация власти являются исторически необходимыми.
Есть ли альтернатива?
Сталинизм не исчерпывается фигурой Сталина и не сводится к перечню исторических преступлений или достижений. Это определенная логика власти, определенный способ господства, в котором аппарат поднимается над обществом, подавляет его политическую самостоятельность и выдает собственные интересы за интересы государства, нации и истории. Именно поэтому элементы сталинистского наследия так легко встраиваются в политическую систему современной России. Они оказываются удобны для капиталистического режима, нуждающегося в сильной исполнительной власти, аппаратной замкнутости, ослаблении политической субъектности снизу и идеологии национального единства.
Но здесь принципиально важно подчеркнуть: даже в период наивысшего господства сталинизма существовала реальная альтернатива. Левую оппозицию во главе со Львом Троцким представляли силы, отстаивавшие рабочую демократию, интернационализм, свободу внутрипартийной борьбы и политическую активность самих трудящихся. Их поражение не было исторической неизбежностью. Это был результат конкретной политической борьбы, в которой победила бюрократия. А значит, сталинизм нельзя выдавать ни за естественное продолжение большевизма, ни за единственно возможную форму развития послереволюционного общества.
Из этого следует и другой важный вывод. К сталинскому периоду нельзя подходить как к цельному монолиту, который нужно либо принять целиком, либо целиком отбросить. Марксистский анализ требует отделять прогрессивные элементы, связанные с завоеваниями Октябрьской революции и общественной собственностью, от реакционной политической оболочки, в которой эти элементы оказались зажаты и в конечном счете извращены. Плановая экономика, индустриализация, ликвидация неграмотности, рост науки и промышленности были связаны не с самим сталинистским террором как таковым, а с тем историческим фундаментом, который дала революция и уничтожение частнокапиталистической собственности. Реакционным же было то, что бюрократия задушила рабочую демократию, уничтожила оппозицию, подавила самодеятельность масс и тем самым подорвала жизненные силы системы изнутри.
Поэтому и сегодня недопустимо брать из сталинского периода самое реакционное — культ государства, вождизм, репрессии, подавление оппозиции, аппаратную монополию — и выдавать это за социализм. Это и есть политический тупик, в который государство стремится втянуть общество, а часть левых — самих себя. Напротив, необходимо смотреть на тот исторический опыт через призму того, что в нем было прогрессивным с точки зрения освобождения трудящихся, и отделять это от бюрократической контрреволюции, которая придала ему уродливую и репрессивную форму.
Именно поэтому одной из важнейших политических задач сегодня становится систематическое разъяснение природы сталинизма — в обществе, в левом движении, в рабочей среде, среди молодежи, среди всех, кто ищет альтернативу капитализму и государственному цинизму. Необходимо объяснять, что сталинизм — это не синоним социализма, а его историческое извращение; что борьба с ним — не уступка либерализму, а необходимое условие возрождения подлинной коммунистической политики; что без разрыва с бюрократической традицией невозможна ни свобода, ни рабочая демократия, ни интернационализм, ни сама перспектива социалистического преобразования общества.
Иначе говоря, задача состоит не только в том, чтобы разоблачать государственную реабилитацию Сталина, но и в том, чтобы возвращать в общественное сознание вытесненную альтернативу — традицию Левой оппозиции, традицию антибюрократического марксизма, традицию социализма снизу. Только так можно разорвать преемственность бонапартистской логики власти и вновь поставить на повестку дня идею общества, которым управляют сами трудящиеся, а не аппарат, говорящий от их имени.