Первое мая по всему миру принято встречать словами: «Мир! Труд! Май!» Лозунг звучит празднично, напоминает нам о настоящем наступлении весны, о выходных. Многочисленные постеры в советском стиле рисуют праздничную картину. Многие еще помнят классические первомайские демонстрации, когда тысячи людей выходили на улицы и напоминали всем о борьбе рабочих за свои права. Но в России 2026 года эта формула звучит уже не как поздравление, а как сарказм.
Мира нет. Страна уже пятый год живет в условиях войны, милитаризации экономики, роста репрессий и постоянного перераспределения ресурсов в пользу силового и военно-промышленного блока.
Труда тоже становится все меньше — по крайней мере, труда как стабильного права на заработок, защиту и уверенность в завтрашнем дне. Рабочие места сокращают, людей переводят на неполный день, отправляют в простой, увольняют под видом оптимизации. Одних работников выталкивают из бюджетной сферы, других заставляют работать за двоих, третьих держат в подвешенном состоянии, четвертых заменяют более бесправной иностранной рабочей силой.
Остается только май — календарная дата, для которой официальная риторика пытается сохранить праздничную оболочку. Но именно к Первому мая стоит говорить не о цветах и не о «весне труда», а о том, что происходит с самим трудом в современной России.
Удивительный парадокс
На первый взгляд ситуация противоречива. Еще недавно главным сюжетом российского рынка труда был кадровый голод: бизнес жаловался, что работников не хватает, безработица держалась на исторических минимумах, зарплаты в отдельных отраслях росли. В феврале 2026 года официальная безработица в России снова опустилась до 2,1 %, что соответствует минимуму за весь период наблюдений с 1991 года.
Однако, по официальным данным Росстата, к 1 апреля число работников, рекомендованных к увольнению, достигло 105 тысяч человек — на 43 % больше, чем в июне 2025 года. Наиболее заметные планы сокращений зафиксированы в Москве, Московской области, Красноярском крае, Омской и Иркутской областях. Под оптимизацию чаще всего попадают сотрудники финансово-налоговой сферы, органов государственного управления и социальной инфраструктуры, включая больницы.
Как возможно, что людей увольняют там, где «не хватает рабочих рук»? Почему бюджетников сокращают, если обществу нужны больницы, школы и социальные службы? Почему частные компании переводят работников на неполный день, если страна якобы страдает от дефицита труда? И почему на этом фоне растет значение иностранной рабочей силы — вплоть до протестов самих мигрантских рабочих против невыплат зарплаты?
Если верить в свободу рынка, в равные возможности для всех при капитализме, то действительно можно запутаться и начать искать ответ в плохом управлении или других симптомах. Но настоящий ответ заключается в том, что капитализму нужны не «люди» вообще и не «труд» вообще. Капиталу нужна рабочая сила определенного типа: в нужной отрасли, в нужном регионе, с нужной квалификацией, по нужной цене и на нужных условиях. Если рабочий не укладывается в эту комбинацию, он может стать «лишним» даже в стране, где официально не хватает кадров.
«Увольнительный отпуск» или «Отдых от работы»
Важно понимать, что за годы противостояния между теми, кто желает, чтобы мы работали не покладая рук ради их гедонистического образа жизни, и простыми рабочими смертными сильно изменились правила игры. Если в начале XX века рабочего, требующего зарплаты, могли избить по приказу владельца фабрики, то сейчас перед нами образованные топ-менеджеры, которые прочитали огромное количество книг и прошли множество курсов на тему «Как сломать волю работника и использовать его максимально эффективно». Есть отдельные представители, которые и сейчас не гнушаются методами силового воздействия на нерадивого сотрудника, но это скорее исключение, чем правило. Большинство действует куда коварнее.
Сокращение штата и непосредственное увольнение — это самая явная форма давления на работника. Но рядом с ней существует целый набор промежуточных форм: перевод на неполный день, неполную неделю, простой, заморозка найма, урезание премий, перераспределение нагрузки между оставшимися. Формально человек может сохранять работу, но фактически его положение ухудшается: он получает меньше, теряет стабильность, соглашается на худшие условия из страха окончательно выпасть с рынка труда.
Именно это сейчас видно в статистике. К середине апреля число работников с сокращенным днем или неполной рабочей неделей выросло до 82 394 человек. Число работников в простое составляло около 40 тысяч. По данным ЦБ, за 2025 год число работников на неполной занятости и в простое выросло на 14,3 %, или на 198 тысяч человек, а в IV квартале 2025 года достигло 1,6 млн человек — максимума с 2020 года.
Эта форма удобна работодателю. Она позволяет не разрывать отношения с работником окончательно: сегодня его можно держать на половине ставки, завтра вернуть на полный день, если заказы восстановятся. Но риск перекладывается на самого рабочего. Работодатель сохраняет возможность пользоваться его рабочей силой в будущем, а работник уже сейчас оплачивает кризис снижением дохода.
Бюджетники впереди всех
В бюджетной сфере сокращения особенно показательны. Здесь трудно сказать, что труд стал общественно ненужным. Врачи, медсестры, преподаватели, воспитатели, социальные работники, технический и административный персонал — это не лишние люди с точки зрения общественных потребностей. Наоборот, потребность в здравоохранении, образовании и социальной инфраструктуре не исчезает, а увеличивается.
Но в буржуазном государстве общественно необходимый труд проходит через форму бюджета. Если бюджетная строка не сходится, работник превращается не в носителя нужной обществу функции, а в статью расхода.
По подсчетам, общий дефицит неконсолидированных бюджетов регионов РФ по итогам 2025 года достиг 1,478 трлн рублей, что в 3,6 раза больше, чем в 2024 году, и стало рекордным показателем за все время наблюдений. Расходы регионов росли быстрее доходов: доходы составили 22,6 трлн рублей, расходы — 24,1 трлн. О причинах дефицита бюджета, их связи с ростом цен на нефть по всему миру и о том, что на этом наживаются только олигархи, мы писали здесь.
На этом фоне сокращение бюджетников становится не случайным перегибом, а логикой бюджетной «оптимизации». Даже Москва, самый богатый регион страны, объявила о сокращении на 15 % численности госслужащих в органах исполнительной власти и управленцев в части подведомственных учреждений. Власти объяснили это замедлением роста бюджетных доходов: за январь–февраль доходы выросли на 2 % против запланированных 6,5 %.
Здесь хорошо виден реальный смысл слова «оптимизация». Формально речь идет о повышении эффективности. Фактически — о том, что ту же или почти ту же работу будет выполнять меньшее число людей. Одних уволят, другим добавят нагрузку, третьих заставят совмещать функции. А общество не получит больше свободного времени, более короткий рабочий день или лучшее качество услуг. Оно получит экономию на работниках, то есть на нас с вами.
Частники не отстают
В частном секторе механизм другой, но логика та же. Работодатель покупает рабочую силу не потому, что хочет обеспечить человеку достойную жизнь, а потому, что использование этой рабочей силы должно приносить прибыль. Если спрос падает, кредиты дороги, издержки растут, а продажи идут хуже, капитал начинает сокращать переменный капитал — то есть расходы на рабочую силу.
ЦБ в апрельском докладе по региональной экономике фиксировал снижение потребительской активности в феврале–марте в большинстве регионов. Предприятия в Сибири, Центральной России и на Дальнем Востоке сообщали об уменьшении продаж; организации общественного питания в ряде регионов отмечали снижение посещаемости. В машиностроении, ориентированном на частный сектор, также отмечалось снижение спроса, а производители мебели в Центральной России сокращали выпуск из-за слабой активности покупателей на рынке жилья.
На рынке труда это выражается не только в увольнениях, но и в «постановке труда на паузу». По данным ЦБ, доля предприятий, испытывающих нехватку работников, в марте 2026 года была минимальной за последние два года — 51 %. Основными причинами ослабления дефицита кадров названы охлаждение спроса и оптимизация бизнес-процессов. Компании старались избегать прямых сокращений, но активнее использовали частичную занятость, опасаясь, что потом снова столкнутся с трудностями найма.
То есть частник не обязательно увольняет сразу. Он сначала сокращает рабочее время. Работник остается «приписанным» к предприятию, но его доход уменьшается. Это очень удобная форма кризисного управления: рабочая сила сохраняется как резерв, а издержки снижаются уже сейчас. Для кого эта форма удобна, а для кого ставит крест на жизненных планах, очевидно.
Где же тогда кадровый дефицит?
Противоречие между сокращениями и дефицитом кадров разрешается, если отказаться от представления о рынке труда как об однородной массе. Нет единого абстрактного «работника», который может завтра одинаково успешно стать врачом, сварщиком, токарем, учителем, курьером, строителем, бухгалтером, инженером или оператором станка.
Дефицит существует в одних местах, а избыток — в других. Одним отраслям нужны рабочие руки, другие сокращают выпуск. В одних регионах не хватает людей, в других работников нечем занять. В одних секторах нужен физический труд или техническая квалификация, в других высвобождаются административные и офисные работники. В одних компаниях готовы платить больше, в других хотят удержать прежнюю норму прибыли за счет снижения затрат.
Рабочая сила не перемещается мгновенно. Работник не является деталью, которую можно переставить из одного цеха в другой. У него есть профессия, семья, жилье, здоровье, возраст, обязанности по уходу за детьми или пожилыми родственниками. У него есть пределы выносливости. И главное — он не обязан превращаться в любой ресурс, который в данный момент удобен капиталу.
Поэтому дефицит кадров не означает, что капиталу нужны все работники. Он означает, что капиталу не хватает работников на тех условиях, которые он считает приемлемыми. Нужны не просто люди, а люди, готовые работать за данную зарплату, в данном графике, в данном регионе, с данной интенсивностью, часто с переработками и ограниченными гарантиями.
Рабочий продает капиталисту не труд как таковой, а рабочую силу — способность трудиться. Капиталист покупает эту способность на определенное время и использует ее для производства стоимости и прибавочной стоимости. Пока рабочая сила приносит прибыль, она нужна. Когда ее использование перестает быть выгодным, она становится избыточной.
Здесь и скрывается основа нынешнего противоречия. Обществу труд может быть нужен. Людям нужны больницы, школы, транспорт, жилье, связь, продукты, уход, ремонт, культура. Но капитализму нужен не труд вообще, а труд, который включен в процесс самовозрастания капитала. Буржуазному государству нужен не труд вообще, а труд, который помещается в бюджетные ограничения и политические приоритеты.
Поэтому один и тот же работник может быть общественно необходимым и экономически «лишним». Медсестра нужна пациентам, но больница может быть вынуждена сокращать ставки. Учитель нужен детям, но школа может экономить фонд оплаты труда. Рабочий нужен производству, но, если спрос на продукцию падает, предприниматель переводит его на неполную неделю.
Неполная занятость в этом смысле — не гуманная альтернатива увольнению, а форма частичного вытеснения рабочей силы. Работник как бы остается внутри производства, но часть его рабочего времени уже признана ненужной для капитала. Простой — еще более ясная форма: рабочая сила есть, но капитал временно не может или не хочет ее использовать.
Так создается современная резервная армия труда. Она состоит не только из официальных безработных. В нее входят частично занятые, работники в простое, люди на временных договорах, самозанятые без гарантий, мигранты, женщины в неоплачиваемом декретном отпуске, работники регионов, где нет подходящих вакансий, и специалисты, чья квалификация обесценивается перестройкой экономики. Низкая официальная безработица не отменяет этой резервной армии, а делает ее менее видимой.
Причем тут мигранты?
В этой же логике нужно рассматривать иностранную рабочую силу. Когда капиталу не хватает работников на внутренних условиях, он ищет внешний резерв. Россия увеличивает квоты на привлечение работников из визовых стран. На 2026 год квота составила почти 279 тысяч разрешений, что примерно на 19 % больше, чем годом ранее. Наибольшие квоты выделены для пищевой, деревообрабатывающей, текстильной и швейной промышленности, строительства, металлообработки и машиностроения. Через этот механизм работодатели чаще всего привлекают специалистов из Турции, Китая, Индии и даже Афганистана.
Буржуазная пропаганда часто представляет мигрантов как угрозу «местным» работникам. Но это переворачивает вопрос с ног на голову. Проблема не в том, что рабочий из другой страны хочет заработать. Проблема в том, что капитал использует различия между работниками — гражданство, язык, правовой статус, зависимость от работодателя, долг перед посредниками, страх депортации — чтобы снизить стоимость труда и ослабить всех.
Российскому работнику говорят: «Не нравится зарплата — найдем других». Иностранному работнику говорят: «Не нравится задержка зарплаты или условия — потеряешь работу, жилье, документы, возможность остаться». Одних пугают мигрантами, других — государством и работодателем. В результате выигрывает не «местный рабочий» и не «иностранный рабочий», а капитал, который получает раздробленный и более управляемый рабочий класс.
Показательный пример — протест китайских рабочих в Комсомольске-на-Амуре. В апреле более ста китайских рабочих прошли маршем по городу, требуя выплаты зарплаты. По сообщениям, они были сотрудниками компании «Петро-Хэхуа», бывшего подрядчика «Роснефти» по модернизации Комсомольского НПЗ; после акции была начата прокурорская проверка. Позднее еще нескольких граждан Китая привлекли к административной ответственности за участие в акции, связанной с требованием выплатить заработанное.
Показателен и другой недавний кейс — история индийских рабочих в Петербурге. По данным «Фонтанки», около сорока граждан Индии приехали в Россию по приглашению компании «Протекция»: им обещали работу и жилье, а сами работники заплатили посредникам значительные суммы за возможность трудоустройства. Через полгода после приезда им сообщили, что нужно возвращаться домой; рабочие утверждали, что работодатель удерживает их паспорта и не до конца рассчитался с ними по зарплате. Работодатель, в свою очередь, подтвердил, что паспорта не выдавались на руки, объясняя это тем, что мигранты приехали по квоте и могут работать только в пригласившей их компании; после расторжения субподряда с ресторанной сетью компания, по ее версии, обязана обеспечить их выезд из России. Этот случай особенно хорошо показывает, что «привлечение иностранной рабочей силы» на практике означает не свободный наем равноправных работников, а систему зависимости: от посредников, визы, работодателя, общежития, контракта и угрозы выезда. Рабочий здесь оказывается нужен до тех пор, пока он встроен в цепочку субподряда и приносит прибыль всем причастным, кроме себя; как только звено цепочки рвется, его судьба превращается в административную проблему.
Кризис производительности или кризис эксплуатации?
Официальный язык любит говорить о производительности. Мол, сокращения связаны с необходимостью повысить эффективность, убрать лишние функции, оптимизировать процессы. Но нужно спросить: производительность для кого?
Если рост производительности означает, что ту же работу можно выполнить меньшим числом людей, например внедряя тот же искусственный интеллект, то в интересах общества это могло бы вести к сокращению рабочего дня, сохранению зарплаты, перераспределению труда и увеличению свободного времени. Но при капитализме рост производительности чаще превращается в другое: одних увольняют, другим увеличивают норму выработки, третьих переводят на нестабильные формы занятости.
То есть технический или организационный прогресс не освобождает работника. Он освобождает капитал от необходимости платить зарплату рабочим. А работник становится лишним не потому, что обществу не нужен его труд, а потому, что капитал или государственный бюджет не хотят оплачивать его на прежних условиях.
В нынешней ситуации нет простого противоречия между кадровым дефицитом и сокращениями. Есть более глубокое противоречие: между общественной потребностью в труде и капиталистической формой его организации.
Обществу нужны врачи, учителя, ученые, строители, водители, инженеры, рабочие, воспитатели, уборщицы, программисты, ремонтники. Но капиталу и буржуазному государству они нужны только в той мере, в какой их труд вписывается в прибыль и норму рентабельности.
Все эти процессы связаны. Бюджетников сокращают, потому что социальные расходы становятся объектом экономии. Частников переводят на неполный день, потому что предприниматели защищают прибыль при падении спроса и дорогом кредите. Мигрантов привлекают, потому что капитал ищет более гибкий и зависимый труд. Оставшимся работникам увеличивают нагрузку, потому что кто-то должен выполнять работу уволенных. Так кризис решается за счет рабочих.
Не за счет сокращения прибылей. Не за счет радикального перераспределения богатства. Не за счет сокращения рабочего дня при сохранении зарплаты. Не за счет общественного планирования труда по реальным потребностям. А за счет того, что одних увольняют, других недогружают, третьих перегружают, четвертых завозят на худших условиях, пятых заставляют конкурировать со всеми остальными.
Поэтому ответ на эту ситуацию не может быть шовинистическим: «Защитим российских рабочих от иностранных». Это ловушка, выгодная работодателю. Правильный вывод противоположный: российские и иностранные рабочие оказываются частями одного процесса эксплуатации. Их сталкивают между собой, чтобы каждый соглашался на меньшее.
Если рабочие разобщены, кадровый дефицит не становится их силой. Он превращается в новую форму давления: работай больше, терпи дольше, соглашайся на гибкий график, не требуй гарантий, иначе тебя заменят, сократят или оставят без часов. Но если рабочие действуют солидарно, сам факт нехватки рабочей силы может стать рычагом борьбы — за зарплаты, за нормальный рабочий день, за защиту от увольнений, за оплату простоев, за равные права для мигрантов, за право на организацию и забастовку.
Капитализм одновременно нуждается в рабочих и делает рабочих лишними. В этом нет случайности. Это нормальная работа системы, где труд существует не ради человека, а ради прибыли узкой прослойки. Поэтому всякий кризис в такой системе снова и снова получает один и тот же ответ: платить должны те, кто работает. А единицы будут становиться все богаче и богаче, недаром российские миллиардеры в апреле увеличили свое состояние до рекордных $696,5 млрд.
Так что к этому Первому мая лозунг «Мир! Труд! Май!» в России можно произносить только с горькой иронией.
Нам остались только фальшивые поздравления чиновников, которые с напыщенными и лоснящимися лицами будут открывать городские концерты.
Для нас Первое мая не должно быть днем декоративной ностальгии по былым временам. Это день, когда особенно ясно видно: рабочим нечего ждать от тех, кто каждый кризис решает сокращениями, простоями, переработками и снижением гарантий. Ответом на это может быть только солидарность — российских и иностранных рабочих, занятых и сокращаемых, бюджетников и работников частного сектора.
Пока труд подчинен прибыли и бюджетной экономии, у рабочего будут отнимать все, отделываясь жалкими подачками. Мы должны вернуть Первомаю его настоящее содержание — борьбу трудящихся за свои интересы! И только тогда этот день станет настоящим праздником!